Серый герой
Шрифт:
За каном он мог считать себя совсем в безопасности. Стену и кан даже и японская пуля вряд ли пробила бы. Кан был сложен из кирпича и очень широк.
Сидя за каном с поджатыми по-турецки ногами с винтовкой на коленях, он медленно тер ладонь о ладонь, точно растирал что-то между ладонями. Смотрел он вниз и улыбался чуть-чуть. Глаза у него искрились, будто разгоралось в них что-то слабыми, мелкими вспышками.
И казалось, что он смотрит внутрь себя, в свою душу и улыбается самому себе, своим собственным мыслям.
За окном опять затрещали выстрелы...
Тогда он вскочил и крикнул громко, словно от страшной мучительной боли.
Потом снова сел, как сидел перед тем, подогнув ноги по-турецки и положив винтовку на колени.
– - Погоди уж, погоди, -- прошептал он.
Искорки в маленьких черных глазах разгорелись как уголь под пеплом, губы растянулись в долгую тонкую злую улыбку.
Приподнявшись немного, он глянул из-за кана в окно. Но в окно ничего не было видно. Только синело небо.
Он опять присел.
Японцы выстрелили еще несколько раз, и потом Рябов услышал, как затопотали их лошади.
Он вышел из-за кана и стал около окна...
Вытянув шею, заглянул он в дыру в оконной бумаге. Все шло, как надо...
Японцы, предположив, вероятно, что защитник фанзы убит, ехали без всяких предосторожностей рядом оба, держа винтовки поперек седла.
Они направлялись к фанзе...
– - На сорок шагов, -- сказал себе Рябов, -- дальше не буду.
Он опять выглянул из-за рамы.
Японцы ехали, не убавляя, не прибавляя шагу... Рябов сознавал, что каждый шаг приближает их к смерти. Ликующая, дикая радость разлилась в нем. Кровь словно закипела.
Он поднял винтовку.
– - На сорок шагов... на сорок шагов...
Он должен был сдерживать себя, чтобы не прицелиться и не выстрелить.
Будто кто изнутри его дергал под руку.
– - Пора!.. Бей!..
– - Нет, еще не пора, еще не пора!..
Он был, как в лихорадке. Щеки то краснели, то бледнели. Винтовку он то поднимал, то опускал... Дышал прерывисто, полуоткрыв рот...
Японцы подъезжали все ближе. Уж он мог разглядеть их лица.
– - Пора!
Он прицелился.
Или обождать?.. Пусть подъедут поближе... Обождать или нет? О, Господи...
Сердце у него стучало громко, казалось ему громче, чем стучат по песку лошадиные копыта.
– - Теперь пора...
Он сразу стал спокоен. Все в нем застыло и замерло в эту минуту. Он ступил шаг назад, стал прямо против окна в глубине фанзы и поднял винтовку.
Теперь не зачем было стрелять с упора. В нем будто вдруг силы прибавилось; винтовка будто влипла в руки, прилипла к плечу... Будто это не человек стоял, а каменная статуя.
Громко и гулко, потому что теперь он стрелял в закрытом помещении, хлопнул его выстрел.
Один японец упал. Другой повернул коня... Но Рябов уже дослал в казенник новый патрон.
Опять загремел, выстрел.
И другой японец грохнулся с лошади... Пуля попала ему в затылок и раздробила всю верхнюю часть черепа.
Рябов подбежал к окну схватился обеими руками за раму, распростирая руки вправо и влево, и закричал:
– - Что!.. Ай не сладко!..
Оба японца лежали без движения... Они были убиты сразу, как молнией. И Рябов видел это, но все-таки не мог им не крикнуть этих своих слов.
Голос у него был резкий и отрывистый. Он будто не кричал, а каркал.
– - О!.. То-то...
И подняв голову и глядя уже не на японцев, а вдаль, где синели горы, он крикнул опять, грозя кулаком:
– - У, дьяволы!..
Глава VI
Рябов стоял на коленях у стены фанзы и копал в земле ямку своим ножом.
Он держал нож, захватив всю рукоятку в кулак, стиснув пальцы так, что на тыльной стороне руки напряглись жилы, и ударял ножом быстро раз за разом, вонзая его в землю по самую рукоятку. Лицо у него было мрачно, будто на лицо нашла туча, и горело такою же злобой, как за минуту перед тем, когда он готовился стрелять по японцам. Почти через равные промежутки сверкал нож. Казалось, Рябов не просто ковыряет затверделую убитую и утоптанную ногами землю, а ранит кого-то, кому-то наносит удары.
– - Вот тебе! Вот тебе!
Как-то совсем неожиданно, внезапно, созрело в нем это желание закопать крест.
Местность около фанзы он хорошо заметил. Крест потом будет легче найти...
А теперь нужно вырыть ямку и закопать крест... Нужно, нужно!.. Непременно нужно.
Удары сыплются за ударами. Раз, раз. Земля твердая, как камень... Иногда и камни попадаются большие и маленькие...
Нож звенит и лязгает по камням. И тогда Рябов учащает удары. Кажется, огненные серебряные языки выскакивают из земли и опять уходят в землю.
Глухо звенит нож под землей, встречаясь с камнем... Песчаниковый камень разбился под ножом и рассыпался как ком затверделой грязи.
Рябов на минуту приостанавливает работу, поднимает голову.
Лоб у него весь в поту. Рукавом курмы он проводит по лбу. На спине намокшая от пота курма прилипает к телу; там между лопатками на курме темное в ладонь мокрое пятно.
Временами на Рябова во время этой работы находило какое-то странное состояние.
Голова будто пустела. Зачем он тут? Что он делает? Глаза не мигая глядели вперед, взгляд будто рассеивался по предметам.
– - А! -- загоралась мысль, -- вот зачем... Крест...
Опять он нагибался... Почти отчаяние вспыхивало в лице и в глазах... И сквозь это отчаяние сверкала злоба...
Вот зачем! Вот зачем.
Раз... Раз...
А на десницах блестят слезы... И зачем все это... Зачем тут Манчжурия, а не родная деревня!
О, чтобы вас, нехристи!
Опять попался камень... Лязгнул нож. И кажется ему, что не в земле лязгнул нож, а в нем самом. Будто по сердцу царапнул... До последней степени напряглись и натянулись нервы... Точно кожу с него сняли, и каждое прикосновение жжет огнем.