Чтение онлайн

Я пожимаю плечами и изо всех сил стараюсь удержать слезы, так стараюсь, что голова от боли раскалывается.

Таня добросовестно ест кекс, время от времени останавливается и недоверчиво покачивает головой. Ну надо же! До чего нежный! А какой аромат! И вкусно до невозможности.

Она встает, берет вторую чашку, наливает в нее чай и ставит передо мной.

— Чокнемся? — предлагает она.

Мы чокаемся.

Мне остается только ждать: работа нервная, требует массы внимания. Бесчеловечно не назначить срок, приходится вздрагивать при каждом скрипе двери, прислушиваться к шуму любых шагов. Я все время настороже, все время отрываюсь от дела. Какое уж тут течение жизни? Я без конца поднимаю голову, оборачиваюсь, чтобы проверить, наготове каждую секунду.

Вот уже два дня, как Бен готовит вместе со мной. Говорит, что стажируется. У него талант к изготовлению теста. Легкая рука. Удивительная. Просто дар божий. Делать тесто ведь не научишь. Сладкие пироги с начинкой у него в сто раз лучше моих. Рулеты с маком и вишневым вареньем божественны.

Тушеное мясо пока не очень. Но тут никаких тайн нет, делай все по рецепту, и получится.

Заказами занимается Барбара. Она обожает счета, списки, бумаги, это по ее части.

Бешеным темпом мы приближаемся к моему отъезду, но каждый час тянется мучительно долго.

Я пригласила инспектора из санэпидемстанции. Он такой, как я и ждала, неприятный, с брезгливой физиономией, делает заметки в блокноте, перевернул все столы и стулья, устроил у нас страшный беспорядок. Он лезет повсюду и наливается кровью, когда, встав на четвереньки, заглядывает под холодильник. Потом от него так и разит. «Здесь из-за вас дышать невозможно» — так и хочется мне сказать. А он толкует о бактерицидном льде и синтетических губках. Отказывается от всего, чем я хочу его угостить, — кусочка пирога со спаржей, кружки бархатистого тыквенного сока, черничного мусса с миндальным молоком, даже от чашечки кофе на дорожку. Он объявляет, что пришлет отчет, и уходит, не пожав мне руки.

Через день мы получаем отчет, к нашему несказанному удивлению, он положительный, нам предлагают внести несколько небольших изменений на кухне, они желательны, но не обязательны.

Все сделано, Бен официально стал управляющим ресторана. Стажировка закончилась триумфом — Бен приготовил невероятный десерт, что-то среднее между слойкой и «плавучим островом», для меня вещь совершенно немыслимая, а для него раз плюнуть.

Я могу уезжать.

Но я не могу уехать.

Я жду, стараясь не смотреть на часы, на бессильные стрелки, на проклятый календарь.

Ресница упала на щеку.

— Загадайте желание, — говорит Бен. — Загадайте и хлопните себя по щеке.

Я прошу, чтобы сын пришел как можно скорее. Хлопаю себя по щеке.

— Не по той, — говорит Бен. — Нужно было по правой. Не получилось.

Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как у меня побывала Таня, которая принесла мне благую весть, но вот он входит, предварительно постучавшись в стеклянную дверь. Гуго здесь, «У меня», совсем взрослый. Я не могу дышать. Инстинктивно прижимаюсь к стене, будто перед расстрелом. Но он безоружен, и неужели я так смертельно боюсь его широкой улыбки, его бровей, высоко взлетевших на гладком лбу, его взгляда?

Вид у него довольный, его смешит мое несказанное изумление. Я узнаю выражение его лица, ему и в младенчестве было свойственно то же лукавое веселье. Я так боюсь его разочаровать. Я пытаюсь улыбнуться, но губы меня не слушаются. Мне кажется, меня сжали в кулак, давят, дробят. Я пытливо всматриваюсь в лицо своего сына, так всматриваются в новорожденного, пытаясь обнаружить сходство. На кого похож, на папу или на маму? Нет, ни на папу, ни на маму. Передо мной мужчина. Молодой, очень красивый, воспитанный, одетый со вкусом, своим собственным вкусом, а не нашим.

Мне больно. Я не сразу чувствую боль, мне мешает прилив, разрастающийся во мне. Что это — я сама разрастаюсь приливом? Больно. Ох, как больно. Слезы готовы брызнуть, будто по носу дали кулаком. Удар за ударом. В живот. В спину. Тянет. Разносит. Что со мной?

Гуго подходит, протягивает руку, испытующе смотрит на меня. Каждое его движение весело и насмешливо. Я не понимаю, как так можно. Как мой сын может сейчас валять дурака?

Я беру его за руку, притягиваю к себе. Сажусь на диванчик, показываю — садись ко мне на колени. Он кивает, он не против. Ему смешно, что он может усесться ко мне на колени. Он меня раздавил. Он слишком большой, худой, взрослый.

— Мой родной, — говорю я, — мой любимый сыночек.

— А ты все такая же, с приветом, — говорит он, ущипнув меня за щеку.

Я прижимаюсь к его груди, слышу — у него стучит сердце.

Несколько дней спустя небесно-голубой грузовичок остановился на углу.

Чемодан у меня совсем легкий. С каким пришла, с таким и ухожу. Я в последний раз оглянулась на ресторан «У меня». Нарядная витрина, сиреневая свежевыкрашенная дверь, апельсиновые деревца в кадках на тротуаре. Бен и Барбара махали мне вслед с порога. Венсан вернулся к себе в магазин. Мы с ним выпили кофе на прощанье, и он пообещал мне присматривать за молодежью.

— А что делать с вашими книгами? — спросил Бен.

Я задумалась: моя любимая передвижная библиотека, помощница труженика выживания, бесценное сокровище.

— Прочтите их.