Сестра
Шрифт:
Неужели все?!
Совсем все?!
Прорываться?
Да, тогда еще шансы есть…
Кошели полетели со стола под ноги солдатам, сам Матвеев схватился за клинок, но ничего сделать уже не успел. Матвей кинулся ему в ноги, спеленал, навалился…
И оказалось слишком много всего для боярина.
Взвыл Матвеев, на полу дугой выгнулся, пена изо рта пошла… Люди в сторону отскочили, Алексей Алексеевич смотрел на припадок спокойно и холодно. Потом, когда перестало боярина в дугу скручивать, кивнул.
— Взять — и в судный приказ его. Пока в Московский, а там и до Володимирского дело дойдет. Да стеречь, чтоб не сбежал или чего над собой не учинил!
А сам вместе с боярами отправился к отцу.
Алексей Михайлович был не просто грустен — тосклив и печален. Но бояр выслушал честь по чести.
Да, были там. Да, слышали все, как платил Матвеев татю за убийство твоего, государь, наследника. Нет, то не помрачнение ума, в своем уме он был.
Нет, ошибки быть никакой не может.
Уж прости нас государь, что вести черные принесли…
Алексей Михайлович простил. И Алексея слушал спокойно — внешне, а в душе буря клокотала. Боль там билась. Волнами накатывала, отступалась, рвалась, закручивалась злыми черными жгутами — в клочья душу полосовала.
За что?!
Ведь все дал другу! Ан нет!
Что Никон, что Морозов, что Матвеев… одного куста волчья ягода, твари гнусные… все им хотелось править поперед царя, все в свою сторону тянули… да за что ж с ним так?
Неужто человеческого участия нет на свете?!
Алёша на отца поглядел — и не стал затягивать. Отчитался кратенько, да и улизнул. Алексей Алексеевич остался один. Сидел, смотрел невидящими глазами на пламя свечи… а спустя минуту дверь отворилась.
Тихой тенью скользнула Любушка, у ног опустилась, за руку взяла.
— Не рви себе сердце, любый мой. Верь, не одно зло кругом. Вот дети у тебя замечательные, я у тебя есть…
Алексей Михайлович смотрел — и постепенно отступали куда-то когти тоски, схватившие сердце. А ведь и верно.
Дети у него хорошие.
Алёшка вообще чудо растет. Ведь понял, что плохо ему сейчас. И наверняка — он сейчас к нему Любушку прислал. Царевны…
Марфиньку замуж выдать можно. Вишневецкий, хоть и католик, а все ж рядом Речь Посполитая и Русь. Надобно им рядом стоять. А там, кто знает, Алёшка умница. Может, со временем и подомнет под себя соседей. Уже сейчас такое придумать…
Хороший у него сын!
Опять же, время сейчас выгодное, пока Матвеева ломать будут, бояре и пискнуть не посмеют — забоятся слово поперек сказать.
А что с Матвеевым… ну так что ж, дело житейское.
По трудам тебе, боярин, и награда будет. Дыба да плаха.
Софья расцеловала брата, перевела дух.
— Вот надо тебе было самому туда лезть?
— Так ежели не я, то кто?
— А вот некому, да? Некому? Уж скажи честно, что с Матвеевым ты хотел рассчитаться за все его пакости!
— А хоть бы и так! Не читай нотаций, Соня! Я тебя не за то люблю!
— Что, если ругать начну — так разлюбишь? Ах ты негодяй малолетний! — Софья с удовольствием огрела брата подушкой, выплескивая напряжение. Алексей, не долго думая, ответил ей тем же. Ваня Морозов попытался возмутиться, но тут же его приласкали с обеих сторон и он включился в битву, закончившуюся геройским разгромом горницы.
К тому же одна подушка треснула — и теперь три подростка чувствовали себя чудесами в перьях. Но довольными.
— Что с Матвеем делать будем? — первой пришла в себя Софья.
— Матвей? Волчара тот?
Иван чуть кашлянул, привлекая внимание.
— Да Ванечка?
— Мама сказала — ежели пожелает, может у нее оставаться.
— Вот как?
— Она хоть и решительная, да в доме тяжко без мужчины. Приказчик ей нужен, прежний заболел сильно…
— Надо ему предложить, — решил Алексей. — Коли согласится — быть по сему.
И к удивлению ребят — Матвей согласился.
Трактир ему держать не хотелось, торговать или воевать — тоже, к казакам — не привык он приказам подчиняться, не та натура. А здесь почти свобода. Да и…
Феодосия, как ни крути, женщина интересная, яркая… мало ли что у них сладится? Ваня, например, на это очень надеялся. Отлично разбираясь в людях, он слышал легкую дрожь в мамином голосе, когда та говорила о ночном госте. И неспроста была та дрожь, ой, неспроста…
Не запирать же ей себя на веки вечные?
Ох и веселое время — Масленница!
Старую зиму провожают, новую весну встречают! Гуляния кругом!
Соломенные куклы, колядки, блины, веселье — и та особенная атмосфера праздника.
Тем страннее и страшнее была телега, везущая человека на казнь. Медленно, очень медленно проскрипела она колесами к Болоту*.
* Болотная площадь, где совершались казни. Там, в официальной истории, в 1671 году был казнен Степан Разин. Прим. авт.
Две кумушки переглянулись. Обе краснощекие, симпатичные, веселые, явно купеческие жены али дочери…
— Матрена, что это?
— Ой, Луша, это, говорят, боярин Матвеев.
— Как!?
— Да, мне вчера все Сенька рассказал! Он же у меня подьячий в Московском приказе…
— Расскажи, голубушка? Не таи!
— Тут дело темное, государево. Помнишь, когда по Москве слух прошел, что Алексея Алексеевича тати убили? Государя нашего, царевича?
— Ой, помню! Я потом всю ноченьку не спала, молилась за него! Хороший он! Дай ему Бог…