Чтение онлайн

Леон. Значит, его зовут Леон. Вот каким именем нарекли его при крещении. Значит, у него была мать (или есть!), значит, есть прошлое. Но Джемме важно было настоящее, в котором на темной воде покачивались белые лилии, и будущее. Джемма любит тебя, Леон Фокс. Полюби и ты ее.

— Нет, — сказала тогда Джемма. — У искусства теперь короткий век: мерцание телеэкрана, мазня на холсте…

— Не буду я резать себе горло, — успокоился Ферст. — Буду жить хотя бы ради того, чтобы слушать твои мудрые речи. А если мистер Фокс пригласит тебя пообедать, ты пойдешь?

— Да.

Мистер Ферст быстро облизнул губы.

— Я позволю себе дать один совет…

— Перестаньте трогать меня.

— Это простое человеческое прикосновение! Это проявление благожелательности и заботы. Уверяю тебя, это не примитивное хватание, от которого часто страдают секретарши и которым грешат многие шефы. Я хотел сначала… но ты меня сразу поставила на место. Я прикасаюсь к тебе по-отечески, Джемма. Своих детей у меня нет. Наверное, ты хочешь иметь детей?

Его голос был хриплым и резким, каким ни один отец не говорит с дочерью.

— Конечно.

— Конечно. Ответ очевиден. Но позволь предупредить тебя. Мир очевидных вещей полон опасностей. Я слышал, ты остановилась у Мэрион. Удерживать тебя не могу, но помни, что Мэрион — неуравновешенная девушка. Она проходила курс лечения у психиатра… кстати, нашей фирме пришлось оплатить это. Потому что непросто найти добросовестную постоянную сотрудницу. Мы готовы во всем помогать персоналу.

И мистер Ферст вернулся в свой кабинет.

— Шератон [10] , — гордо объявляет Хэмиш. — Красное дерево, отделка инкрустацией. Буфет, каких поискать. Отдаю за бесценок. Восемьсот.

— В стиле шератон — да, но не подлинник, — поправляет Виктор. — Четыре сотни, не больше. Ножки с дефектом.

Хэмиш морщится, как от удара. Прохаживаясь сегодня по дому, хвастаясь Виктору своими сокровищами, он попадается уже в восьмой или девятый раз. Сейчас мужчины стоят в комнате, которую Джемма важно зовет утренней гостиной. Помещение просторное, элегантных георгианских пропорций, выдержанное в белых, золотистых и зеленых тонах, где каждое утро зажигают электрокамин, потому что сюда после завтрака приходит Джемма. Она садится к письменному столу с изогнутыми ножками (красное дерево, около 1800 г.) и начинает разбирать почту.

— Ничего, — успокаивает его Виктор и шутит: — Все-таки в одной комнате два предмета мебели одного стиля — это уже неплохо.

— Это все Джемма, — с неожиданной горячностью говорит Хэмиш. — Если мне что-то нравится, она считает это дерьмом, если я выбрал для вещи какое-то место, она из кожи вылезет, но переставит ее в другой угол.

— Супружеская жизнь, — философски замечает Виктор.

Мужчины поднимаются по широкой пологой лестнице и останавливаются под высокими окнами с витражами в стиле модерн.

— Боюсь, стекла-то цельнолитые, а не резаные, — говорит Виктор. — Надеюсь, ты немного за них отдал.

Конечно, Хэмиш переплатил.

— Меня все за дурака держат, — уныло тянет он. — Деньги уже не то, что было раньше. Тебя уже не уважают, если ты делаешь деньги. Скорее презирают.

Виктор удивленно вскидывает брови. Только богатые могут так думать, говорит его взгляд. И он вдруг чувствует враждебную неприязнь к Хэмишу.

— Даже на твою крошку Эльзу это не произвело впечатления, — все жалуется Хэмиш. — Она не хочет меня из-за денег. Она жалеет меня.

— А-а, — отзывается Виктор, которому совершенно не хочется вникать в детали предстоящего Эльзе свидания с этим убогим собирателем липового антиквариата. Виктор обладает счастливым свойством полностью игнорировать то, что ему неприятно. Его родители были в этом смысле совершенно другими, они долго обсуждали и переживали каждый пустяк. Часто это имело конкретное продолжение, то есть родители принимали решение укрыть у себя очередного изгнанника с континента, прошедшего пытки в гестапо или концлагерь… На сына в этих случаях они меньше всего обращали внимания. Но природа отдыхает в наших детях, и Виктор вырос легкомысленным, раскованным, способным ловко уходить от неприятностей и тревог, что, в конце концов, окончательно отчуждило от него родителей. «Виктор такой несерьезный», искренне считали они, печалились и спрашивали себя: «Как же мы не досмотрели?»

Был случай, когда они сами предложили ему выбрать подарок на девятнадцатилетие, и мальчик не колеблясь назвал пластинку «Бах в джазовой обработке». Родители не смогли опуститься до того, чтобы покупать подобную безвкусицу, и вместо этого преподнесли ему другую пластинку. Огорчение на лице любимого сына при виде «правильного» подарка причинило старикам боль. И при этом Виктор был добрый, здоровый парень, раза в два крупнее отца и не похожий ни на кого из родителей, будто подмененное дитя из сказки.

Старики уже умерли: отец — мучительно, от рака легкого, мать — тихо и скоропостижно, от горя. Их страдания, а затем кончина валом навалились на Виктора, но быстро отхлынули. Дженис на обоих похоронах рыдала и плакала, Виктор был сдержан. Не то что он не переживал, нет, он просто не умел тратить чувства попусту, если все равно ничего не вернуть. Смерть не нуждается в наших слезах, а человек силен не страданиями, а действием — этому невольно научили Виктора родители. К тому же они при жизни столько печалились и оплакивали кого-то, что вряд ли после своей смерти нуждались в этом по отношению к себе. Как ни странно, это подтверждала жизнь. На похоронах, кроме Дженис, никто не рыдал. Когда уходят добрые, достойные люди, кругом сожалеют о них, но не тоскуют.

Итак, родители Виктора умерли, а он остался жить. Да еще как жить! Больше всего в нем Эльзе нравилось его созидательное жизнелюбие. По утрам он просыпался бодрый, полный энергии и радости, тогда как она, бедняжка, каждый день нехотя, зевая и ворча выталкивала себя в жизнь.

— Она не передумает в последнюю минуту? — в очередной раз спрашивает Хэмиш. — Это будет недостойно с ее стороны. Это как на аукционе не выкупить ушедший к тебе лот.

— Хэмиш, — неприязненно говорит Виктор, — аукцион — не место для самоутверждения. Более того, это лучшее место, где тебе под видом шедевра сунут мусор, да еще раз в десять больше сдерут. Лучше накануне выложи все лишние деньги на пиво, тогда и соблазна не будет. Я так понимаю, что все добро из биллиардной ты приобрел на аукционе?