Северные амуры
Шрифт:
— Да я ж неграмотная. Ну, положим, в волости можно на базаре нанять писаря. А почта в городе, в уезде. И куда писать? Не знаю. Ведь два года прошло! А ты почему не писал? С оказией-то письмо мне бы принесли. Нет, ты меня обманул.
— Изо дня в день в бой, — честно признался Буранбай. — Врать не стану — о тебе, золотоволосая, часто и думать-то было недосуг.
— Вот видишь!
— Но надеялся иногда, что выберусь живым из этого ада… Но сейчас наглядеться на тебя не могу, знаю, что люблю. Убежим!
Таня выпрямилась, ответила с достоинством:
— Я под венцом в храме с Семеном стояла. Он — муж мой перед Господом и людьми… — Она звучно проглотила комок слез. — Поздно, Буранбаюшка, поздно. Выкупил бы меня два года назад у барыни, крестился бы, и ушла бы я с тобой на войну. Сколько ваших башкирок ехали на телегах за полком!.. И я бы уехала. А теперь поздно… Мне надо вернуться, пока муж не хватился.
— Убежим, а?
— Ты же, Буранбаюшка, офицер. А я у тебя кем буду? Полюбовницей? Кухаркой? И барыня объявит розыск, полиция начнет искать, поймают и поведут по этапу в кандалах, как каторжанку. — Она говорила все холоднее, все неприступнее, закинув голову. — Поздно!.. Война погубила наше счастье. — Она впилась заледеневшими губами в его губы, словно укусила, и побежала к избе не оглядываясь.
«Поздно? Да, поздно!» — беспощадно сказал себе Буранбай.
Через несколько дней он пел песню, сочиненную им в честь своей любви на слова неизвестного автора.
И зима уходит, весна возвращается, И птицы улетают, весной возвращаются. Распушив золотые волосы, Жди возвращения перелетных птиц. И джигиты вернутся на родимую землю Со славой, с боевыми знаменами. Золотоволосая моя, не плачь, Не думай, что тебя забуду.5
Старшина Ильмурза приехал из Оренбурга с радостной вестью: башкирские полки возвращаются.
Аул Ельмердек загудел, как пчелиный улей весною перед вылетом роя. Из избы в избу бегали молодухи, чтобы поделиться с соседками переполнявшими их чувствами, то плакали от счастья, то смеялись, тоже от счастья. Хозяйки приводили в порядок дома, мыли полы и стены, скоблили нары косарями, шпарили щелоком. Мужчины выбирали и ставили на откорм лошадей.
Но были такие избы, и ох как их было много, где днем и ночью неистово рыдали вдовы, знавшие, что уже не дождутся мужей, скорбели матери и роняли в седую бороду скупую мужскую слезу отцы, потерявшие на далекой войне сыновей.
Ильмурза заметно помолодел, непрерывно занимался хозяйством. Дома заметили, что он расхаживал с таинственным видом, многозначительно хмыкал в бороду и сам себе улыбался.
Однажды за вечерним чаем старшина сказал жене, невестке Сафие и внуку Мустафе:
— В губернской канцелярии сказали о нашем Кахыме приятную новость.
Домочадцы так и замерли, полуоткрыв рты, уставились на хозяина, а Ильмурза нарочно со свистом хлебал с блюдца чай, чтобы подразнить жену и Сафию, но, почувствовав, что им уже невмоготу терпеть, торжественно произнес:
— Нашего Кахыма назначают начальником Шестого кантона!
И от гордости, и от радости Сажида расплакалась, а Сафия всплеснула руками:
— Станет большим турэ, как мой отец Бурангул! Голова кантона!..
Мустафа от удовольствия взвизгнул и полез к деду на колени.
Ильмурза, так и лучась светом отцовской гордыни, сказал:
— Слава тебе, Аллах! Сын, единственный сын, остался живым в такой лютой войне! И будет полновластным хозяином кантона! А Шестой кантон — богатенький… — В старшине юрта играли практические соображения. — Да, Аллах всегда вознаграждает по заслугам благочестивого мусульманина и отважного воина! — Ильмурза поднял вверх указательный палец правой руки в знак особого смысла своих слов.
Сажида глубоко вздохнула.
— И вполне возможно, что Кахым в кантоне не задержится, а с годами получит еще более высокий служебный пост.
— Я заказал в Оренбурге сэсэну песнь о нашем Кахыме, — продолжал Ильмурза, чванясь еще сильнее. — Вернется Кахым, мулла отслужит в мечети в его честь богослужение с проповедью, я уже договорился, а потом закатим пир, и сэсэн, а он приедет следом, исполнит под домбру песню. Вот я записал слова, петь, конечно, не буду, а прочитаю. — Он откашлялся и начал громко, как на сходке, читать:
Со стороны Мекки едет джигит, вай, Красный шарф через плечо. Кахым-турэ, говорят, едет, вай, Начальником кантона в родной стороне. Серый конь Кахыма-турэ, вай, Скачет по родным просторам. Ждет мужа красотка Сафия, вай, Волосы расчесывает, щечки румянит.Услышав о себе, Сафия упала на нары, разрыдалась, а потом, вскочив, выбежала из горницы.
— Складно сложено, точно молитва, — умилилась Сажида.
А Мустафа елозил по коленям размякшего от бурных переживаний деда и уминал за обе щеки медовые пряники, благо бабушка не следила за порядком.
— Там еще много сочинено, но я уж читать не буду, — сказал Ильмурза. — Сэсэн молодой, голос, как серебряный колокольчик, вот и пусть заливается на пиру. Заплатил ему вперед, и щедро.
Внук размечтался, размахивая ручонками, лохматя бороду деду:
— О латай, вырасту я, стану храбрым джигитом, как атай, уйду на войну, разобью врагов!
— Ох, внучек, лучше бы тебе не воевать, — вдруг закручинилась Сажида. — Хуже нет этой войны! Вон два года, как твой отец уехал. Ты его не узнаешь, и он тебя, поди, не узнает. Иди-ка в муллы, внучек, — занятие и благочестивое, и прибыльное.
Ильмурза рассердился:
— Не сбивай с толку парня! Он весь в отца-батыра, и смелый и сильный, — сказал он и вдруг спохватился: — Ба, эсэхе! Как станет сын начальником кантона, надо будет ему сразу ехать, там всякие срочные дела, хлопоты, да мало ли чего… Может, до его приезда провести хырга-хыба туй [46] Мустафы? И отделаемся от обряда.
46
Хырга-хыба туй — вторичное обручение жениха и невесты.