Чтение онлайн

— Совестно так упиваться.

— И совсем не совестно! Когда мы еще вот так посидим у самовара с душевными разговорами?

— И верно, жизнь проходит в суете, в хлопотах, в служебных делах! — завел Ильмурза.

— Вот видишь!

— Но только последнюю, кода!

— Ладно уж, последнюю!

Когда служка унес и третий самовар, ставший удивительно легким, сваты совершили приятное путешествие в дальний угол двора, а затем умылись, почистились, и в темных бешметах отправились к вечернему намазу.

Через неделю после заключения калыма начальник кантона пригласил к себе друзей, родственников и муллу оренбургской катайской мечети [21] . Усадив их на нары, застеленные паласами, вокруг парадной скатерти, он начал осторожно:

— Собрал вас, почтенные, чтобы сообщить важную новость.

Гости насторожились, а мулла, восседавший на самых мягких подушках и на самом почетном месте, возгласил:

— Заранее благословляю на святое дело, ибо ты, господин, замыслить неправедное дело не способен.

Бурангул поклонился мулле за столь лестные слова и продолжал:

— Моя любимая дочь Сафия, которую я лелеял и холил, вошла в брачную пору. Я отдаю ее достойному джигиту. Мы уже пили со сватом обручальный чай и договорились о калыме. Послезавтра милости прошу ко мне в дом на исяп кабул [22] .

Собравшиеся радостно откликнулись:

— В добрый час!

— Из какого рода жених?

— Да сбудутся твои желания, хозяин!

А мулла благостно сказал:

— Всевышний благословит молодых счастьем, богатством, многочадием!

Теперь надо было рассказать о женихе, о его родителях, и Бурангул отважно пустился в пространные объяснения, чтобы хоть как-то оправдать, что отдает дочь в семью старшины юрта:

— Родители жениха из тамьянского рода. Отец его Ильмурза воевал против Турции вместе с князем Волконским и пользуется доныне его благоволением. Ильмурза-агай — богат. Зауряд-хорунжий!

За всех ответил мулла, а гости согласно кивали и улыбались в бороды:

— Мы видим с глубоким удовлетворением, что отец твоего жениха — добронравный правоверный. Нет сомнения, что он воспитал сына в строгих правилах веры и добродетели.

Бурангул после этого расхрабрился и продолжал пылко:

— С женихом Кахымом дружит молодой князь Волконский, он ездил с Кахымом в деревню и останавливался в доме Ильмурзы, старшины юрта…

«Удачно я вставил старшину, — и заметно, и незаметно!» — похвалил себя Бурангул и добавил самое существенное, прибереженное им напоследок:

— Именно по совету молодого князя их сиятельство генерал-губернатор посылает осенью Кахыма в Петербург, в военную академию.

Это сообщение, как и ожидал Бурангул, вызвало одобрительный гул:

— И мы не опозоримся перед таким сватом и таким женихом!

А родственники заверили:

— Да-да, и мы не ударим лицом в грязь!

Получив благословение муллы и утверждение высокого совета, Бурангул тотчас послал в аул верхового гонца с приглашением свата, сватьи и жениха на исяп кабул.

Ильмурза поблагодарил за честь и отправил со своим работником необъезженную раскормленную молодую кобылицу для забоя, но не в подарок, а в счет калыма.

Выехали в Оренбург затемно, чтобы не устраивать большого привала в пути.

В переднем тарантасе восседал один Ильмурза, глава семьи, старшина юрта, офицер, на козлах — личный кучер, Азамат наведывался к крыльцу, но его напоминание отвергли, тройка — звери, под дугою — колокольцы хрустального звона.

Во втором тарантасе — старшая жена Сажида, молодая жена, жених. Родственники помельче — в арбе. Свадебный поезд сопровождали молодые джигиты на разных скакунах.

Когда встречные мужики кланялись, Ильмурза лишь пренебрежительно шевелил усами.

На окраине Оренбурга гостей встретили всадники начальника кантона, размахивали саблями, кричали:

— В добрый час! Милости просим!..

На этот раз Ильмурзе пришлось ответить конвойным Бурангула:

— Здравия желаю! Спасибо! В добрый час!

Тарантасы теперь ехали по улице медленно, всадники держались позади кортежа, но гости были начеку, ибо, по обычаю, джигиты норовили сорвать с них лисьи шапки и ускакать со смехом и восторженными воплями. Как ни берегся Ильмурза, но у Хакмарских ворот крепости ловкий всадник ухитрился все-таки снять с его головы шапку и лихо ускакал, победоносно держа в поднятой руке пушистый трофей. Остальные джигиты, гикая, завывая, насвистывая, умчались за ним, и скачка оборвалась лишь у крыльца дома Бурангула.

Ильмурза с досадой морщился, но отдал серебряный гривенник выкупа за шапку.

На крыльце, в сенях, в горнице дома Бурангула начались бесконечные приветствия, объятия, пожелания счастья, моления Аллаху о заступничестве и покровительстве молодым. Гостей усадили у праздничной скатерти и тотчас подали бишбармак и кумыс. В дороге Ильмурза, и семейные, и родичи протряслись — потому оказали достойное внимание лакомому кушанью и прохладному пенистому напитку. После краткого отдохновения Ильмурза и его старшая жена Сажида от имени жениха стали оделять всех без исключения родственников невесты подарками: кому — рубаху, кому — шаль, кому — платок, кому — отрез домотканого сукна. Самые ценные подарки родителям невесты придержали до завтрашнего исяп кабула… Удостоенные подарка на все лады расхваливали подношения, даже если им и не угодили, кланялись…

— Какая прелесть! Где умудрились приобрести такой красивый платок!

— Ах, что за рубаха — из самаркандского шелка, нежная, легкая!

Вечер закончился длительным чаепитием, до изнурения, с пышками, с пряниками на меду, с пирожками на сметане. Ильмурза, жены, жених остались ночевать в доме Бурангула. Остальных приезжих развели по домам родственников невесты.

Утром на берегу Хакмара зарезали кобылицу, и женщины, девушки-приятельницы невесты с пением, шутками-прибаутками занялись мытьем кишок, осердия. Сразу же к ним приблизились джигиты — и деревенские, из свиты Ильмурзы, и оренбургские, из личного конвоя начальника кантона.