Чтение онлайн

— Да как тебя зовут?

— Таня.

Наконец Татьяна поверила, что спасена, рассказала, всхлипывая, что, пока в деревне и за огородами шла схватка джигитов с французами, прятались в бане, а мать с маленьким братиком убежала к родне за реку. Тишина обманула Таню — она беспечно прошла в избу, и вдруг дверца подпола подалась, вылез «нехристь» весь в пыли и паутине, значит, там прятался, а тут выполз и осмелел, накинулся на нее.

— Ах, Таня, Таня, — упрекнул ее, как маленькую девочку, качая головой, Буранбай, — и не осмотрелась, не подождала… Аллах меня послал, а быть бы беде.

— Ну откуда я знала, что он в подполе?! — И снова Таня залилась в три ручья. — Ваше благородие, не уезжайте, не бросайте! — Она судорожно вцепилась в кафтан Буранбая.

— Теперь тебе, Таня, бояться некого и нечего, — ласково уговаривал ее старшина, — мы здесь останемся гарнизоном, я тебе в дом поселю двух смирных джигитов.

Девушка услышала незнакомое слово, и ее снова забило:

— А они… православные?

— Ах, Таня, Таня! — Буранбаю хотелось и посмеяться, и заплакать, сколько горя принесли на русскую землю наполеоновские орды. — Да какие же они православные? Башкирские казаки.

— Значит, «нехристи»? — И Таня рухнула с воплем лицом в подушку.

— Ладно, Таня, я сам в вашей избе остановлюсь. Мне-то ты веришь?

Еще б не верить ему, ее спасителю! И Таня посмотрела на него застенчиво и кротко.

С того дня Буранбай неузнаваемо изменился: дела делами, разъезды, караулы, полевые заставы, провиант, и на это все уходили силы, время, но в сердце запала светловолосая девушка, которую он так счастливо вызволил из беды.

— Не предзнаменование ли это божье? Ах, Таня, Таня, — растроганно бормотал войсковой старшина.

Выпадет вечерком свободная минутка, и он беседует с девушкой, а то и наигрывает ей на курае, напевает песенку:

— Слов не понимаю, — жалобно сказала Таня, — а напев душевный.

— Сейчас я тебе, Таня, по-русски скажу. — И, с трудом подбирая русские слова, Буранбай перевел песню. По военным делам он свободно изъяснялся с русскими офицерами, но о любви попытался объясниться по-русски впервые в жизни.

Через неделю-другую постоялец спросил хозяйку, казалось бы, случайно, но на самом деле обдуманно и взволнованно:

— Таня, тебе хорошо со мной?

— Очень хорошо! — не задумываясь, сказала Таня.

— А если хорошо, так выходи за меня замуж.

Буранбай никогда не предполагал, что так трудно будет ему вымолвить такие роковые слова. До чего же легко было слагать песни о чужой любви и, оказывается, как мучительно признаться в своей, — сердце гудело колоколом.

Девушку словно опахнуло пламенем из печи — вся зарумянилась, засияла от счастья, но тотчас испугалась:

— Как же я за тебя пойду? Я православная, а ты…

«Нехристь», — усмехнулся Буранбай.

Усмехаться-то он усмехнулся, но совсем невесело, до сих пор и не задумывался, что он и Таня разной веры.

— Ну, башкир… конечно, вы свои… — запнулась Таня.

— Свои, а нечестивые… — подхватил Буранбай.

— Ну, конечно, ты человек надежный…

— Так о чем же говорить?

— А я и говорю, крестись в христианскую веру, обвенчаемся и заживем в совете да любви.

— Джигиты мне не простят, если крещусь. Лучше ты переходи в мусульманство.

— Хы! Меня мать проклянет. После войны ты останься в нашем крае. В Москве, да и в Туле сколько крещеных немцев!

— То немцы… Урал без меня не пошатнется, но я без Урала прожить не смогу, — твердо сказал Буранбай.

— Значит, ты меня не любишь!

— Люблю! Сильно люблю, но и Урал люблю. Что теперь делать? Поедем со мною без свадьбы.

— Меня мать проклянет и от позора руки на себя наложит.

— У нас в полку много жен джигитов.

— Они законные, а я кем буду? Гулящей?! — Таня обиделась, отвернулась, смахнула жгучую слезинку с ресниц.

Пришлось Буранбаю обнять, целовать, пылко уверять, что любит, жалеет, уважает, дорожит ею, и постепенно Таня повеселела, заулыбалась. Договорились, что после войны Буранбай приедет в Савеловку.

А Салима? Салиму в эти дни Буранбай забыл и забыл, как ему казалось, навсегда, бесповоротно. Сердце его заполонила золотоволосая русская девушка. Ею любовался, о ней мечтал в седле на марше, ей слагал любовные песни.

— Приеду в Савеловку, тогда что-нибудь придумаем!

— Да что тут думать-то! Иди к барыне, выкупай, я ж крепостная, меня за деньги надо купить. Это вы, башкиры, татары, калмыки — вольные, а мы вот здесь крепостные.

— Ну и выкуплю! Или украду… Лишь бы война кончилась.

— А когда война закончится?

— Французов выгоним из России, и тогда — мир!

— Да ты меня к тому времени забудешь!

— Нет, это ты, Таня, меня забудешь!

Они целовались смеясь.

Пожар в Москве был не праздничной иллюминацией в честь великого полководца, а траурным салютом. От радужных упований Наполеона не осталось и следа. Император попал в тупик. Продовольственные московские склады сожжены. Добывать провиант в подмосковных селах — невозможно: партизаны истребляют начисто целые батальоны, а уцелевшие солдаты превращаются в мародеров, грабят и своих, и русских. Зимовать в Москве? А если отпадут и без того-то ненадежные союзники — австрийцы, пруссаки, баварцы? Испания не покорена.