Чтение онлайн

— У него есть другие расходы.

Стэффорд медленно оглядел его посветлевшими глазами.

— Ну, так до завтра, — сказал он и ушел, насвистывая, размахивая сумкой, которую теперь взял в руку.

На следующей неделе его взяли запасным. Он мучился с латынью. Все время между пробуждением и сном было занято движением: он вставал, бежал на автобус, а дальше — час езды через поселки, приближение города, путь до школы, утренняя молитва, уроки, большая перемена, обед. После обеда — запах стряпни из галереи внизу, жужжащий голос учителя, короткая интерлюдия усталости, сонливость, вызванная духотой в плохо проветриваемом классе. Бодрость возвращалась только к концу дня. На последнем уроке он оживал, потом торопливо собирал книги и шагал по узким улицам к автобусной остановке у стен черного собора.

По вечерам он иногда играл на пустыре за домом, а все остальное время занимали домашние задания. Поселок становился для него чужим, всего лишь источником неудобств, потому что был далеко от города. Отца он почти не видел: утром он обычно уходил раньше, чем отец возвращался с работы, а если отец работал в дневную смену, он к его возвращению уже спал, и дома по вечерам они бывали вместе, только когда отец работал в утреннюю смену, но теперь он начал бояться этих вечеров, проверки тетрадей и отметок.

— Не такие уж они хорошие, а? Что это за буква с минусом? Что она означает?

— Гамма, — сказал он.

— А что такое гамма и с чем ее едят? — сказал отец.

Он объяснил, по какой системе ставятся отметки.

— Да ведь это просто те же баллы — от одного до десяти. — Отец посмотрел на него с внезапным гневом, вокруг его глаз разлилась знакомая белизна.

— Еще есть дельта, — сказал он. — Тоже отметка.

— Значит, еще и дельта. А с чем ее едят? — сказал отец.

— Меньше гаммы с минусом.

— Значит, дельта — это ноль, — сказал он. — Не понимаю, почему нельзя сделать по-простому: десять из десяти, один из десяти. Какой смысл приплетать сюда всякие слова?

Отец медленно пролистывал каждую тетрадь, изучал отметки, галочки, зачеркнутые места — все до мельчайшего исправления.

— Это бы даже я сумел решить. Значит, ты не слушал.

— Дай ему хоть дома побыть спокойно, — говорила мать.

— Кем же это побыть? Лентяем? Бездельником? И пусть все делает кое-как? А ведь ему только надо постараться немножко.

— Ну, дай ему отдохнуть хоть дома-то, — уговаривала она.

— Нет, ты посмотри, — кричал он и совал ей в лицо тетрадь. — «Примечание»! Он три года назад это правильно писал!

— Ну, а ты-то как пишешь «примечание»? — спрашивала она.

— Он, черт побери, в школе учится. А я малограмотный.

Лежа в постели, Колин слышал, как спорят родители — либо на кухне над его тетрадями, которые утром обычно лежали не так, как он оставил их с вечера, либо ближе к ночи у себя в спальне, если отец работал в утреннюю или дневную смену.

— Ну ладно. Физика у него не идет. Так пусть пойдет! И с латынью то же самое. Не такие уж они и трудные. Раз шестьсот других учеников с ними справляются, значит, и он может.

По вечерам он начал проверять, как Колин выучил уроки. К концу первого триместра отец научился спрягать латинские глаголы, научился составлять короткие латинские фразы и алгебраические уравнения, различать закиси и окиси, щелочи и кислоты и умел определить на карте, где хвойные леса, а где лиственные. Когда отец работал в ночную или дневную смену, он писал ему записки — поправки к сделанному накануне домашнему заданию или замечания по поводу какой-нибудь контрольной, обстоятельно и обычно не слишком складно растолковывая краткие пометки недовольного учителя на полях.

Как-то в субботу его поставили играть в матче против другой школы. Отец приехал поглядеть.

Встречались вторые команды и команды младшего возраста. Отец, не знавший расположения полей, сначала постоял там, где играли старшие. И перешел на поле младших, когда игра шла уже пятнадцать минут. Маленький, в пальто — поздняя осень не баловала теплыми днями, — он был единственным взрослым, не считая Плэтта и Хепуорта. Его крики гремели над полем.

— Давай! Давай! Жми! Хватай его!

А Плэтт и Хепуорт, поглядывая на него, восклицали заметно тише: «Больше скорости, школа Эдуарда, больше скорости!» и «Капитала поддерживайте! Капитана!»

— Хватай его! Хватай его! — кричал отец.

— Больше скорости, школа Эдуарда! — крикнул Плэтт, но его голос потерялся в бурных выкриках отца.

В перерыве между таймами принесли апельсины.

Плэтт вышел с подносом на поле и раздал их, а едва они были съедены, отвел Колина в сторону.

— У вас другой рубашки нет, Сэвилл?

— Нет, — сказал он.

— Я послал Хопкинса к сторожу за другой. — Он показал на запасного, который уже возвращался. — Во-первых, она велика, а во-вторых, цвета школы совсем слиняли.

— У меня другой нет, — сказал он.

— Тогда вам придется купить новую. Если вы хотите играть в школьной команде, боюсь, в таком виде вас на поле не пустят.

Он отошел к другим мальчикам.

— Давай, школа короля Эдуарда! — закричал отец. — Покажи им в этом тайме! — Весь красный, сжимая кулаки, он прохаживался у края поля.

— Чей это, собственно, отец? — сказал Стэффорд.

— Не знаю, — сказал Гаррисон и мотнул головой.

— Если бы ему самому надо было играть, он бы так не орал!

— Если бы он соображал хоть что-нибудь, — сказал Гаррисон, — так вообще бы не орал.

Игра шла как-то непонятно. Противники почти все были старше и крупнее их; его затягивал водоворот рук и ног, он стукался головой о замерзшую землю, коленки у него были разбиты в кровь и локти тоже. Дважды он бежал с мячом и дважды летел с ним на землю, ему заламывали руки, вырывали мяч из его скрюченных пальцев, на его ладони наступали тяжелые бутсы.