Чтение онлайн

– Вот видите, каким полезным может оказаться человек с ясным, незамутненным сознанием, направленным на практические дела, – сказала сокамерницам Лидия Павловна Езерская, участница покушения на могилевского губернатора. Езерская страдала тяжелой формой чахотки и была особенно чувствительна к холоду.

– Ну что ж, мы принимаем вас в нашу коммуну, Анастасия, – признала новенькую Биценко, говорившая, впрочем, не слишком приветливо. – Но запомните, никаких уголовных штучек мы здесь не потерпим и советуем вам быть сдержаннее. Я имею в виду пьянство, карты, разврат, драки и прочее. Это – раз. Второе – у нас существует определенный кодекс правил, который должен соблюдать каждый, попавший в нашу среду. Нельзя унижаться, подавая начальству прошения о помиловании. Нельзя позволять себя бить без всякого доступного нам протеста. А также не принято петь «Боже, царя храни», фамильярничать с начальством и пользоваться особыми привилегиями при отсутствии таковых у других товарищей. Вам ясно, Покотилова?

– Перестаньте, вы совсем запугали девочку, – подала со своей кровати голос Езерская, сразу почувствовавшая к новенькой симпатию. – Скажите, Настенька, какое у вас образование?

Сама Езерская, происходившая из дворянского семейства, получила серьезное образование – она была зубным врачом (редкая карьера для женщины!) и до ареста имела собственную практику, что было не только престижно, но и очень удобно – ее кабинет служил надежной явкой для членов террористической организации...

– Так где вы учились, дорогая? – продолжала расспрашивать она.

– В благородном пансионе кавалерственной дамы Чертковой, но окончить не успела – меня замуж выдали, – ответила Ася. – А учиться мне всегда очень хотелось. Очень-очень.

– И чему же вас там научили, в вашем пансионе? Какие у вас были предметы?

– О, у нас было много предметов – пение, танцы, этикет, рукоделие, домоводство, причем кулинария – отдельно, французский язык и закон Божий... У кого был хороший музыкальный слух, те еще брали уроки игры на фортепьяно...

– И это у нас называют женским образованием! – саркастически воскликнула Езерская и закашлялась. – А скажите-ка мне, голубушка, что-нибудь по-французски.

Ася замялась. За последние несколько лет ей ни разу не довелось говорить по-французски и теперь как-то ничего не приходило на ум. Наконец, ей вспомнилась пара коротеньких фраз из учебника, и она с трудом выдавила из себя:

– Бонжур, мадам! Коман ву золе?

Езерская вздохнула.

– Да, моя дорогая, это даже не смесь французского с нижегородским, это гораздо хуже! Я тут в камере занимаюсь французским языком с тремя девочками и приглашаю вас к нам присоединиться. Что-что, а произношение, по крайней мере, я вам поставлю. Только учтите, у меня особая система занятий, я заставляю своих учениц много зубрить. И кроме того, советую вам попроситься на семинар по истории литературы, который ведет госпожа Измаилович. Она основывает свои занятия на курсе Иванова-Разумника, но дает материал гораздо шире. Ее слушательницы очень довольны, говорят, она умеет разбудить мысль. Вам, полагаю, это пригодится.

Ася поблагодарила и задумалась – а что, собственно, по мнению госпожи Езерской, ей должно пригодиться – пройти курс по истории литературы или разбудить мысль?

Проходил день за днем, и вскоре Асе стало казаться, что так было всегда – камера в тюремном бараке, серая каменная стена за решеткой окна, бледные лица заключенных, а все остальное просто не существует; и роскошный особняк на Пречистенке, и наряды, и бриллианты, и званые вечера, и ложа в театре ей, наверное, когда-то приснились...

Поверка в камерах проходила в шесть утра, но надзиратели каторжанок не будили, а лишь заглядывали в двери и считали спящих на кроватях женщин. После этого заключенные продолжали спокойно спать до восьми часов.

Первой поднималась дежурная по камере, чтобы убраться, вынести парашу, поставить самовар и разделить на всех хлеб. Хлеба заключенным полагалось много – в день по большой буханке ржаного на человека, но политические, не привыкшие к такой грубой пище, обычно не съедали свою норму, а выносили буханки в общий коридор, где их разбирали уголовницы.

Заметив это, начальник тюрьмы позволил политическим получать вместо ржаного хлеба пшеничную муку и отдавать ее в ближнюю деревню для выпечки. Теперь к утреннему чаю в политических камерах подавались свежие белые булки.

В тюрьме было два больших самовара, переданных заключенным с воли, и оба имели собственные имена. Один назывался «Андрей» в честь Андрея Манасеенко, мужа Марии Веневской, обвенчавшегося с ней еще в Москве в тюремной церкви. Он выхлопотал себе право отбывать ссылку в непосредственной близости от каторжной тюрьмы, где содержалась его жена. Поэтому вместо какой-нибудь тихой и благополучной Сызрани или Конотопа, Андрей оказался сосланным в Нерчинские рудники, где ему позволялись редкие встречи с женой...

Второй самовар назывался просто «дядя», так как прислан был в каторжную тюрьму дядюшкой одной из политических дам.

После чая в камерах устанавливалась тишина – все время вплоть до обязательной двухчасовой прогулки перед обедом принято было посвящать чтению и занятиям.

Асе занятия давались поначалу с трудом. Получив однажды от Муры Веневской толстый том «Истории древних философий» Виндельбанда, она чуть не расплакалась – таким безнадежно-мучительным делом показалась ей попытка проштудировать подобную книгу.

– Я никогда не смогу в этом разобраться! – с горечью сказала она.

– Ничего, сделай над собой усилие и поработай! – отрезала Мура. – Твой мозг никогда не имел должной нагрузки и теперь находится, так сказать, в недисциплинированном состоянии. Постарайся пробудить мысль и заставить ее работать! Пойми, если ты не займешь свой ум делом, тебя просто загрызет тоска.

Горько вздыхая, Ася принималась за конспекты. Никогда в жизни ей еще не приходилось так много читать и писать...

Досконально разобраться в древних философиях ей все же не удалось, зато в занятиях по французскому она вдруг стала делать большие успехи и даже попыталась читать в оригинале «Жана Кристофа». Это многотомное издание на французском языке кто-то прислал Муре, но у Веневской французский тоже был далеко не безупречен, книга оказалась ей не по зубам и взялись за чтение Ролана лишь немногие энтузиастки, занимавшиеся языком с Езерской.

Перед ужином заключенным полагалось еще раз выходить на прогулку, а в восемь вечера двери камер запирались на ночь.