Шаги по...

Карл. 1

Рукопись, найденная в Старой Руссе. 11

Случайная встреча. 19

Писатель и Критик. 21

Дорога. 30

Камень был теплый. 53

Он не позвонит, Ева… 56

Сюита. 71

Друга иметь положено. 91

Пахом и вселенная. 93

Карл

– Митька… Митьк… Димка – глухня… – услышал Дмитрий Алексеевич голос Лёхи, когда обрубал лопатой свежую поросль вдоль тропинки в огороде и думал о том, что «надо же как сложно и просто устроена жизнь. Ведь это какую же тягу жить надо иметь, чтоб вот так – что бы не случилось, стараться дотянуться до свободного места, распустить корешки и довольным выкинуть к солнцу молодую стрелку зелёного ростка. Который тоже будет ловить каждый лучик, каждую капельку влаги и рождать новый корешок, новый побег, а тот…»

– Димка… – Лёха шёл от калитки быстрым шагом, широко размахивая правой рукой, а левую прижимая к боку.

Дмитрий воткнул лопату, и стал смотреть на приближающегося гостя.

– Буржуин приехал. Я смотрю – приехал. С вечера не пошёл – с утра к нему. Думал на лето к нему подрядиться. А что?.. Рядом. Да, и не жмот он! Дурак дураком, но и что?.. Бывает. Но мне-то с руки – рядом, – Лёха закурил, щелчком сбросил с рукава несуществующую грязь. Димка стоял и слушал. – Тебе-то что?.. А мне куда?.. А этот хрен с горы говорит: «О работе завтра поговорим. Приведи-ка ко мне Алексеевича… У меня дело к нему есть…» Дал «пятихатку». Я её уже расколол пополам. Хочешь – твою долю отдам?..

…Сходи к нему, а?.. Пусть «удав», но сходи… Работа, страсть как, нужна. Пусть немного, но и такая работа не в тягость, да и… Ну, хочешь, я за машиной схожу, подвезу тебя? Делов-то… Минута-две… А?

Может, что путное скажет? Хотя вряд ли…

Эх, работа страсть как нужна. Осерчает дубина – не возьмёт. Давай сходим, а?..

Дмитрий посмотрел на солнце, прищурив один глаз, словно прицеливаясь, вздохнул, поправил воткнутую лопату и пошёл к калитке.

– А и правильно! Это хорошо, что я свою половину… я её здесь оставлю, – Лёха наклонился и поставил меж кирпичей у забора, невесть откуда появившуюся бутылку с высокой синей пробкой и накрыл обрезком доски. – …Хорошо, что не открыл. Думал: схожу сначала за тобой. Вдруг пойдёшь… А ты и пошёл!.. А я и знал. А так бы открыл.

Я её вообще-то к тебе нёс. Помнишь, по осени задолжался я…

Дмитрий шел по улице, тщательно обходя весенние лужи, и с удовольствием вдыхал запахи. Ему все нравилось. Нравилось, что – весна. Нравилось, что – Лёха трезвый. Что на улице нет тракторов, которые бы сейчас разбили всю дорогу. Нравилось, что солнце светит. Даже нравилось, что приехал Буржуин – Васька Сёмин. Когда-то односельчанин, а теперь какой-то прыщ в администрации области, какой-то депутат… Нравилось, что отец у Васьки был заслуженным и уважаемым человеком, который любил эту землю, которого очень уважал покойный отец и последние годы часто, вспоминая, говорил: «Эх, нет сёминых больше. Всем на землю наплевать… Да, что же это такое – недород в хороших людях произошёл. Надо же – какую бодягу замутили суки. Какую страну под нож пустили… Чтоб им всем повылазило, окаянным… Чтоб ноги и язык отнялись… Суки драные…» Мать одергивала его: «Иди на улицу лаяться, охальник! Какой пример детям?..» Он махал рукой и замолкал.

После школы Васька пропал куда-то и наведывался изредка, ни с кем особо не откровенничал. После внезапной смерти отца появился. Продал отцовский дом, а через года два, стал строить в самом конце деревни у леса почти на берегу Осиновки дом, прирезав в собственность не только луг, но и лес слева от дороги до самой реки.

Все ждали, что он восстановит пруд, что там был внизу когда-то, который как-то смыла Осиновка по неожиданному буйству своему в паводок, и в котором научились плавать все живущие в деревне.

Вода в Осиновке была холодна, что зимой, что летом. Пруд же, с пологим песчаным берегом, был всегда местом забав ребятни, местом встреч для тех, кто постарше и местом отдыха для тех, кто был уж совсем стар.

На берегу сохранилась старая ветла, знающая и видевшая многое. Не одно поколение назначало здесь свидание, встречи, а то и пацанские разборки, которые, как правило, кончались миром, правда, после совместной стирки в пруду рубах, испачканных кровью из разбитых носов, а иногда и дружбой на многие годы.