Шахта

Партия состояла из девяти человек и занималась подготовкой к триангуляции северо-восточной части острова Сахалин. В монотонном чередовании лесистых сопок требовалось найти подходящие места и соорудить вышки так, чтобы получилась система треугольников, со сторонами примерно километров по пятнадцати. День за днем и неделю за неделей мотались они в сером облаке кровососущей мошки от «точки» к «точке», как странные улитки, с неуклюжими двухпудовыми рюкзаками на плечах. В густой тайге, чтобы разобраться в особенностях рельефа, кому-то приходилось взбираться на верхушки высоких деревьев. Задиристый сибирячок Балабанов, из бывших казаков, вроде бы как специализировался у них на этом деле. Сам он сызмальства хаживал за кедровой шишкой, к тому же бывал уже в разных экспедициях и выставлял себя заправским профессионалом. Имел даже особенные железные когти, крепившиеся к сапогам. С их помощью он действительно лазил замечательно ловко.

А вот для студента-практиканта Слепко все еще было внове. Спервоначалу он, будучи юношей наивным и имея нерастраченный запас сил, влезал на лесины просто так, как бы для собственного развлечения. Особых приспособлений у него не было. Он просто обхватывал ствол руками и ногами и лез, наподобие молодого мишки. Как-то раз на привале начальник отряда Грехов застукал его на высоченной пихте.

– А у вас это неплохо получается, молодой человек, – заметил он тем же вечером, когда вся компания, расположившись вокруг дымящего костерка, неторопливо потягивала из казенных жестяных кружек обжигающий черный чай. – Скажите, вы, что же, высоты совсем не боитесь?

– Нисколько! – похвастался студент и соврал. На самом деле он и лазил-то для того только, чтобы научиться преодолевать страх. Тогда его стали назначать попеременно с Балабановым, а он не смел сознаться в своем глупом вранье и не отказывался.

Случилось это, когда отряд уже больше месяца промаялся в тайге. Отупевшие от усталости, грязные, насквозь прокопченные, они вышли к поселку Котангли, в широкую, продуваемую всеми ветрами долину. Им показалось, что попали в настоящий город. В самом центре над длинным приземистым бараком исполкома возвышалась исполинская деревянная радиомачта.

На следующий день, когда личный состав наконец вдоволь отоспался, отпарился и в целом отмяк, Грехов устроил производственное собрание.

– Такое дело, ребята, – немного скованно начал он, – сами ведь знаете, в этом районе нету подходящих сопок, поэтому нам придется использовать в качестве репера эту вот идиотскую мачту. Ну а чтобы, это самое, засечь ее, как обыкновенно, инструментом, кому-то придется укрепить на верхушке флаг. Ничего не попишешь. Но приказывать я никому не хочу. Может, охотник сам объявится?

Тут все, конечно, посмотрели на Балабанова, но тот заартачился:

– Ни в жисть не полезу! Кончен разговор!

– Так ты чего, выходит, сдрейфил?

– Сдрейфил не сдрейфил, а все ж таки не заставите. Я, промежду прочим, не нанимался по мачтам лазать! Тут и снасть моя не подходит. На дерево, скажем, это за ради бога, это завсегда можно. А мачты там всякие – извиняйте, гражданин начальник! Пуговкин пускай лезет, он, это самое, в матросах состоял, вечно брешет про подвиги свои.

– Почему Пуговкин? – вскинулся тот. – Как чего, так сразу Пуговкин! И кто это тут брешет? Еще посмотреть надо, кто больше брешет!

– Вы же сами нам рассказывали...

– И чё, что рассказывал, товарищ Грехов? Верно, иной раз приходилось на мачты карабкаться. Помню, в Атлантике дело было. Шторм – девять баллов! Судно наше, между прочим, не малое было, а так его болтало, что верхушка мачты в самые гребешки окуналась. Ну, вызывает меня капитан. «Так и так, – говорит, – выручай, брат Пуговкин, пропадаем, на тебя одного надёжа осталась. Срочно требуется фонарь на мачте укрепить». Я, само собой, под козырек: «Не извольте беспокоиться, господин капитан, все будет исполнено!» Наливает он мне, значит, своей рукой полный стакан коньячку и…

– Будет вам, Пуговкин! – поморщился Грехов. – Так что, Балабанов, ты окончательно отказываешься?

– Окончательно, Григорий Иванович, боюсь, голова закружиться может, уж больно высока, стерва.

– Но когда на деревья, ты…

– Так я же и говорю, деревья-то – совсем другое дело! Ветки вокруг и все такое. А эта голая, как штык, и высотой поди метров за сто. Короче, делайте со мной, чего хотите, хошь стреляйте, а не полезу я!

– Ладно, раз ты так боишься, неволить не буду...

Начальник партии раздраженно дернул щекой и еще раз оглядел подчиненных, сидевших перед ним на разномастных стульях в подсобке местного клуба. Карпуша, пожилой проводник из гиляков, посасывал, как обычно, свою длинную трубочку и с большим интересом разглядывал противопожарные плакаты на стенах. Четверо других аборигенов по-русски вообще плохо понимали и вид имели безучастный. Собственно говоря, выбора не было.

– А вы, Слепко, тоже боитесь?

– Почему вы так думаете? – обмерев, промямлил тот.

– Я уже не знаю, что мне думать. Не Пуговкина же, в самом деле, посылать. Если трусите, так прямо и скажите.

Слепко покраснел и неожиданно для самого себя брякнул:

– Хорошо, если нужно, я могу.

– Ну вот и славненько! – легко поднялся с места Грехов. – Молодчага, Евгений! Тогда извольте сейчас и приступать, нечего тут рассусоливать.

Все вышли во двор. День выдался особенно ветреный, рваные белесые облака неслись в холодном небе. Казалось, это верхушка мачты летит куда-то в сторону под неподвижным ледяным сводом.

Некоторое время экспедиция молча стояла, задрав головы, у основания грандиозного сооружения. У всех, включая и четверых аборигенов, на лицах написано было глубокое сомнение. Один только Карпуша выглядел совершенно удовлетворенным. Невозмутимо вынув трубку изо рта, он улыбнулся, поднял указательный палец и сказал:

– О! Вот это мачта, какая! Прямо в небо упирается. Хорошая мачта!

Конструкция собрана была из твердой прогонистой лиственницы. Нижний ярус состоял из пяти бревен, соединенных мощными хомутами, следующий ярус – из трех бревен, третий – из двух, а четвертый и пятый ярусы имели только по одному бревну. Туго растянутая паутиной стальных тросов, она низко гудела на ветру.