Шрифт:
МОЙ ДОМ
ШЕЛ СТАРЫЙ ЕВРЕЙ ПО НОВОМУ АРБАТУ
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
От автора
В этой книге две работы автора, настолько отличные по жанру, что – казалось – им не место под одной обложкой.
Эти работы объединяет одно – память.
Каждый из нас впитывает то время, которое ему досталось, которое он сумел принять, увидеть, ощутить, – у каждого оно свое. И когда мы уходим, наше время исчезает вместе с нами, время, которое мы впитали в себя, несем в себе, уносим с собой – увиденное, услышанное, прочувствованное: потеря невосполнимая.
Совет читателю перед прочтением.
После завершения первой части отложить книгу на пару дней, пообвыкнуть в обыденной жизни и вернуться к ней заново.
А впрочем...
Пусть каждый поступает, как ему заблагорассудится.
МОЙ ДОМ
рассказы о себе и вокруг себя
БРАТУ
– Что ты делал на свете? – спрашивают.
– Ах, я писал.
– А зачем ты писал?
– Я только хотел, чтобы не закрывалась рана.
Бертольд Фиртель,
австрийский писатель.
Из стихотворения "В аду"
Наше дело писать… Если нам не писать, так что же тогда?
Андрей Платонов, русский писатель.
Из высказываний
Приехали к сыну после месячной разлуки.
В летний детский сад под Москвой.
Спросили:
– Ты нас вспоминал?
Ответил строго:
– Я вас не вспоминал. Я вас помнил.
Моя жизнь – мой дом.
Моя жизнь – моя собственность.
Доступная всем – и никому.
Желание мое – рассказывать на этих страницах подлинные истории, которые покажутся кому-то вымышленными.
Вымысел не отделить от реальности. Вымысел – украшение ее, а то и наоборот. Кто проведет грань между ними?
И не ищите последовательности в этом повествовании. Такое и с нами не часто случается, разве что день с ночью неукоснительно сменяют друг друга, разве что приобретения с потерями. Но жизнь от этого не перестает быть жизнью, пока не оборвется – тоже вне видимой последовательности.
Доживёте до сопоставимых времен – сами поймете.
Рабби Элиэзер бен Гиркан, законоучитель первого века, продемонстрировал магическую силу слов. С их помощью заставил поле покрыться созревшими огурцами, а затем собрал их в кучу.
Попробуем по его примеру – тоже с помощью слов – наполнить эти страницы. Хорошо думается‚ хорошо чувствуется и печалится: слово за слово‚ как рука об руку.
Я ее не вспоминаю, свою жизнь.
Я ее помню.
1.
Жил в Париже Жан де Лабрюйер…
…французский моралист. Надоел ему, должно быть, высший свет с его интригами, мир надоел, и записал он такие слова в поучение потомкам: "Все наши беды проистекают от невозможности быть одиноким".
Я бы его поправил, Жана де Лабрюйера: "Вся наша беда в том, что мы не умеем быть одинокими".
Не обучиться заранее…
Поздний вечер.
Засиделись за разговорами.
Везла домой женщина, знакомая с давних пор, улыбчивая, говорливая – нам по пути.
Остановились возле моего дома, выговорила наболевшее:
– Наш сын ищет себя, а мы ищем его. Второй год: то ли в Индии, то ли в Непале…
Посочувствовал материнскому беспокойству и оттого, должно быть, предложил:
– Может, зайдете?
Забеспокоилась, уловив мужскую неприкаянность.
Смешалась и заторопилась:
– Как-нибудь… В другой раз…
Укатила в смущении.
А ведь я без каких-либо намерений. Без излишних намеков и поползновений: не мог после душевного разговора возвратиться в квартиру, опустевшую с недавних пор, где она ходила, дышала, удивляла, – вот и всё.
Не мог, ну никак не мог.
Потом пообвык…
Поздний вечер.
Фары позади с прищуром.
Радиатор с оскалом.
Осадка хищная к прыжку, клокотание голодного зверя, которому подошло время насыщаться.
Я тоже спешу домой, но мы в пробке, машины не двигаются – потерпи немного, который за мной.
А он терпеть не желает, он не переносит того, который перед ним.
Щурит ненавистно фары. Взревывает мотором. Ему некогда.
Всем некогда.
Всех ждут по домам.
Все проголодались, не он один.
У каждого к ночи радиатор с оскалом.
Дома еда стынет на столе. Жена стынет в постели.