Шемячичъ
Шрифт:
В черных глазах девицы, кроме общего испуга от пережитого, после перевода Янушем вопроса, мелькнул новый страх. Это не укрылось от глаз князя. «Странно, — подумал он, — но почему-то ее пугают невинные вопросы». Однако Розалия уже справилась с мелькнувшим страхом и, состроив заискивающую улыбку, что-то быстро залепетала Янушу.
— Что лопочет? — воззрился на толмача Василий.
— Что-то о том, что она не дочь этих господарей, а дочь иного небогатого князя… Кажется, Стефана Герды… Впрочем, может и врет… — уже от себя добавил Кислинский. — Все Евины дочки и внучки без вранья не проживут и дня. Я бы ей не очень доверял…
— Ладно, сейчас недосуг истины добиваться, — оглядев без стеснения стройный стан Розалии, поспешил закончить допрос Василий Иванович. — Передай, чтобы не пугалась. Она под моей княжеской защитой.
Януш послушно перевел на татарский слова князя. Выслушав, Розалия одарила рыльского властителя благодарной улыбкой.
Немало вражеских коней стало добычей удачливых ратников рыльского князя. И хотя разведчики ошиблись в численности чамбула, не превышавшего и полутора сотен, но коней в чамбуле было голов триста-триста пятьдесят. Часть коней было убито стрелами, часть сбежала в суматохе. Однако около трех сотен стали военным призом. Но ни кони, ни княжна, даже если она была таковой, не тешили так душу Василия Ивановича, как плененный племянник Менгли-Гирея.
«Теперь переговоры о выкупе родителя пойдут куда успешнее», — возбужденно блестел глазами князь, размышляя над превратностями судьбы.
Его отряд, отяготившись добычей и пленниками, выставив боевые охранения, продолжал путь к родному Посеймью. По-прежнему держались берега реки. Но уже не Днепра — Десны. И не самого берега, а бесчисленных лесов, тянувшихся вдоль левого берега вперемежку со степными вкраплениями. Это позволяло, в случае возникновения опасности, мгновенно укрыться в лесной чаще. А туда и крымцы, и ордынцы не любили совать нос.
«Татары могут смертным боем бить друг друга, когда рвутся к великому ханскому престолу, — рассуждал далее Василий Иванович, размеренно покачиваясь в седле в такт конской рысцы. — Тут им, как, впрочем, и нам, русским, не до родства. Но когда вражды между ними нет, они, в отличие от нас, друг за друга горой стоят. Никаких денег не жалеют, чтобы выкупить родича из полона. Станут выручать из плена Ших-Ахмеда, а я им: «Только в обмен на батюшку!» Никуда не денутся, согласятся как миленькие».
— Князь! — отвлек его от мыслей голос воеводы Клевца, — Чернигов обочь, ошуюю, — уточнил кивком головы. — Не будем сворачивать… к переправе?
— Не стоит, — с неохотой отвлекся от радужных мыслей Василий Иванович. Но недовольства и раздражения не показал. Наоборот. Проявил рассудительность: — Надо до родных стен скорее добраться… Ныне недосуг гостить в Чернигове. Да и там, думаю, не до нас… Даже если Андрей Иванович, мой тесть, и Семен Иванович спаслись в той ужасной сече.
— Тебе виднее, — не стал настаивать воевода и придержал своего коня, чтобы дождаться замыкающей отряд полусотни и поторопить ее.
«А что делать с Розалией? — метнулись мысли рыльского князя в иное русло, едва воевода Клевец покинул его. — Что с ней-то делать?.. Может, и не породиста, — оценил, как лошадь или охотничью собаку, — но красива, стерва! В наложницы что ли взять?!. Слух идет, что валашки да мадьярки — самые горячие в постели бабы… — невольно облизал он потрескавшиеся на степном ветру и солнце губы. — Это после татарина-то?.. — сразу же заточил червь насмешливого сомнения. — Чужим обмылком пользоваться?.. Надкусанным плодом русскому князю довольствоваться?..»
Сторонний наблюдатель, будь он рядом с князем, заметил бы, как тот от своих дум нервно дернул головой. Но такого наблюдателя не было, и внутреннюю борьбу князя никто не увидел.
«А что? — попытался Василий Иванович дать отпор сомнениям. — Мой батюшка вдовой женкой купца не побрезговал же… Даже двумя байстрюками ее наградил. Но то батюшка, — одернул князь себя, — а то я… Впрочем, — нашел он компромисс, — сначала надо до дому живу да здорову добраться, а там уж видно будет, как поступать и что делать. Нечего раньше времени шкуру неубитого медведя делить… Может быть, эта Розалия довеском к Ших-Ахмеду пойдет, чтобы батюшку выручить. А я тут загадки загадываю да думки думаю», — легонько стегнул он плетью по потному заду коня.
Гнедой Буран покосился на седока лиловым глазом, мол, я и так ходко иду, всхрапнул недовольно и ускорил бег. Впрочем, ненадолго. И минуты не прошло, как он вновь перешел на размеренную рысцу.
Глава седьмая
Как ни старался Василий Иванович ускорить обмен пленниками, как ни пытался увидеть пораньше родителя, желание его исполнилось только весной 1485 года. Не ускорили ход события ни ловкость и находчивость Януша Кислинского, ни увертки подьячего Лычко, у которого, как шутили, каждое лыко в строку, а слово — к делу.
Это быстро сказка сказывается, а дело не всегда ловко спорится. Выяснилось, что попавший в полон к Василию Ивановичу Ших-Ахмед был не очень-то любимым племянником. Отличался заносчивостью и строптивым нравом. Потому хан Менгли-Гирей не спешил с его обменом на князя Ивана Дмитриевича. То, как заправский купец, торговался за каждый золотой, то, несмотря на старания беков и кровных родственников Ших-Ахмета, получивших бакшиш за посредничество, вообще прекращал переговоры: «Пусть в зиндане еще посидит, может, поумнеет… научится старших почитать да уважать». Даже «довесок» в лице валашки Розалии и трех десятков пленных крымчаков не возымел действия.
«На что мне эта перезревшая ягода, — откровенно смеялся хан в лицо Кислинскому, исполнявшему роль посла рыльского князя и толмача одновременно, — из которой сладкий сок высосал мой слуга Ших-Ахмед, а остальное, надо полгать, допил и доел князь Василий. Мне она не нужна. Не нужны мне и трусы, позволившие взять в плен себя и своего господина. — Это уже относилось к плененным с Ших-Ахмедом воинам. — Пусть лучше они объедают князя, чем меня. Впрочем, если я и соизволю видеть их пред своими глазами, то только затем, чтобы насладиться их смертью, когда мой палач станет ломать им хребты за измену».
Кислинский, кланяясь едва ли ни до земли, заверял, что в плену на женскую честь Розалии никто не покушался. Что ее берегли пуще ока; что на нее едва ли не дули, лишь бы уберечь от всяких невзгод. Но хан лишь смеялся в ответ или угрозливо хмурился, что ничего хорошего уже лично Янушу и подьячему Лычко не сулило. Приходилось сворачивать переговоры да ждать «смены погоды» в ханском настроении. И только спустя три года, наконец, разрешил произвести обмен.
Что стало причиной ханской «милости»: просьбы родственников Ших-Ахмеда, настырность рыльских послов, звон злата в ушах мурз — осталось тайной за семью печатями. Правда, прошел слух, что случились охлаждения в отношениях между ханом и великим московским князем Иоанном Васильевичем. Якобы в Москве обидели кого-то из сыновей Менгли-Гирея. Вот и мог хан ответить «добром» на московское «добро», обменяться «любезностью»… Только слухи, они и есть слухи — в стол их не положишь, печать на них не поставишь…