Чтение онлайн

Знают. А лицензию не дают.

Матуха, которая лежала передо мной, была на половину седая. Грудь и бока почти белые, а шея, голова, даже уши, – седые. Густо седые. Думаю, она уже старуха. Могу, конечно, ошибаться, но мне так кажется.

У зимовья взвыли, а потом залаяли собаки. Слышали выстрелы, слышали шлепки пуль. Понятливые.

По сторонам огляделся, воздух потрогал, – хорошо! Хорошо!

У матухи задрал шкуру с одного бока. Парит мясо на морозце, духом дурманным шибает по ноздрям. Не выпуская кишки, отпластал лопатку и стегно. Откинул в сторону, на снег. Перевернул тушу.

Опять задрал шкуру, другие лопатку, да стегно отхватил. Ловко так, быстро. Самому нравится, как уверенно нож вспарывает плоть.

По брюху раз только махнул, – кишки полезли. Откатил их, не испачкался.

Печёнку внимательно осмотрел. Огладил. Протоки вскрыл, – всё чисто. Кусочек ножом отхватил, на язык, и замер. Даже глаза прикрыл. Ох, и вкуснятина!

С телком ещё быстрее разделался.

Мясо стаскал к зимовью, под навес. Бочки уже готовые стоят, распаренные. Соль в мешке комком взялась, пришлось обухом попотчевать, – разомлела.

Чуть чаю попил, да стал мякоть от костей отделять. Нож будто посвистывал от любимой работы.

Почти всё втолкал в бочки. Ребровины, да хребты остались. Ладно, на похлёбку пойдут, на пропитание. А нет, так собакам, да и на приманку надо.

Бочки откатил под ель. Там уже стояла одна. Раньше, с отцом, чёрт-те куда таскали, прятали. А теперь красота. Никто за всю зимушку не побеспокоит, ни какой тебе егерь.

Да что там егерь. Напарника уже третий год найти не могу. Ни кто не хочет в тайгу идти работать. Тем более на всю зиму.

Участки стоят брошенные. Раньше тут строгие границы были: по рекам, ручьям, да квартальным просекам. Чуть ли не по наследству угодья передавались. А как прошла мода на пушнину, никому тайга не нужна стала.

Мода-то не прошла, просто кому-то стало выгодней завозить меха из Турции, Ирана. А свои промыслы прахом пошли.

В том году я ходил на соседний участок, просто из любопытства. Я знаю его не плохо. Там под хребтом три зимовья стояло, да ещё в пойме столько же.

До первого зимовья дошёл. Посмотрел, как оно осинником заросло, как крыша с одной стороны провалилась от снега, и стена до самого нижнего венца сгнила. Тошно стало. Развернулся в пяту.

Отец всё твердил: береги зверей, тайгу береги,– сторицей тебе вернётся.

И что? Где та сторица? Вот, уже больше десяти лет тайга полупустая стоит. Некому промышлять. Охотников полно, вокруг городов, вокруг посёлков. И сюда, в тайгу лезут. Говорят, охотятся. И искренне верят в это. На самом деле просто пакостят.

А вот промышленников нет. Перевелись труженики таёжные.

Вот и стоят дальние участки без хозяев. А зверя-то больше не стало. Как брали с отцом полста соболей, так и сейчас. Как тогда половину таили, так и сейчас. Только теперь со сбытом второй половины легче. Тот же заготовитель берёт, правда чуть дешевле.

Никто не угрожает за перепромысел, не совестит.

Сколько было соболя, столько его и лазит по тайге. Колебания конечно есть, но совсем не значительные.

Если в горах кедровый стланик родит, – соболь в пойму не идёт. А значит, и охотники его ловят меньше. Если в горах голодовка, вот зверёк и бежит в пойму, на черёмуху, рябчика, да мышей.

Там его и берут.

Однажды, ещё до снега, забавный случай произошёл. Я тогда северного оленя караулил. Лось-то позднее идёт, уже по снегу, а сначала олень.

Я скрадок из плитняка смастерил, старую шкуру лосиную на камни бросил, чтобы снизу не прохватывало. Сверху матрас, – из зимовья приволок. Крышу навёл.

День отлежал, не дождался зверей. Закралось у меня подозрение, что они ранним утром переходят.

Назавтра пришёл к скрадку ещё потемну. Тихонько подошёл, по-охотничьи, чтобы камешек не брякнул, не шумнул попусту. Вдруг, думаю, уже стоят, за рекой-то.

Фонарик маломальский был, да батарейки уж подсели. Подошёл к скрадку, светанул фонарём-то, а скрадок занят. Как показалось, я даже сапоги разглядел, на своём полосатом матрасе.

От возмущения, от негодования, от злости, даже в голове помутилось, слова в горле застряли. Но в скорости слова смогли прорваться наружу, и я заорал во всю силу своих лёгких: «Ты ……….!!! Я здесь ………!!! Тебя ……….!!!»

Я и ещё хотел что-то рассказать, но незваный гость так рявкнул, что даже по горам эхо покатилось, так прыгнул, что все камни и жерди улетели далеко в стороны.

В два прыжка медведь оказался в воде и, ухая и плюхаясь, моментально улетел на противоположный берег.

Только теперь, когда всё стихло, я осознал, что сижу на камнях, перед развороченным скрадком. Стал искать фонарик, ружьё подобрал.

Даже по прошествии многих дней я всё вспоминаю, как подкрался к спящему медведю, и даже с собой могу поспорить, что тот был в сапогах.

Привидится же.

Белым бело. Даже в глазах зайчики прыгают. А река бежит себе, даже не шугует ещё. Прозрачная вода, только стылостью отдаёт, и, будто тягучая. Близко уже. Зима близко.

Когда с отцом охотились, заездок городили чуть ниже зимовья. Небольшой заездок, – береговик. Козлы отец сам рубил, крепко ладил, надёжно. Четыре штуки. Устанавливали их на излучине, соединяли жердями. Опорные брёвна ещё и камнями придавливали.

К жердям уже тын городили, – частокол. Один к одному ставили колья, сквозь которые вода будет уходить. В середине оставляли проход, куда мостили корыто.

Именно через это корыто покатной хариус, да ленок, скатываются на зимовку, уходят в низовье реки, в глубоченные ямы. Самые крупные экземпляры катятся последними. Вот их и ловят таким браконьерским способом.

Поймать можно много рыбы. Да, для чего?

Тогда, при той власти, отец договаривался с летунами и те без труда вывозили в деревню три, – пять бочек рыбы. Лётчики одну бочку себе оставляли, за работу.