Чтение онлайн

Когда преподобный полностью оказался во власти видения, глаза его закатились, он упал на пол и яростно забился, извиваясь и дергая ногами, спазматически сжимая кулаки и размахивая руками. Голова болталась из стороны в сторону, ударяясь об пол, на губах выступила пена, из горла вырывались дикие, нечеловеческие крики и стоны.

Но его разум оставался ясным. Приступ не затрагивал сознания.

Невзирая ни на обволакивающие, томительные объятия, ни на жестокую хватку судорожного припадка, ни на громыхание в яме, преподобный отчетливо слышал шепот Зверя.

29 сентября 1894 года

С заходом солнца наш состав пересекает Миссисипи возле Сент-Луиса. Мы отбыли из Чикаго в полдень, и если поспеем на пересадку вовремя, то дорога до Флагстаффа, штат Аризона, займет двадцать четыре часа.

Там, на вокзале, нас будет ждать поезд до городка Прескотт. Если верить карте, это ближайшая к цели нашего путешествия железнодорожная станция. Оттуда до Нового города шестьдесят миль. Сколько времени потребуется на поездку туда, сказать пока трудно, ибо это зависит от множества неизвестных нам факторов: погоды, характера местности, состояния дорог. Мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы добраться туда как можно скорее и увидеть то, что там есть. Хотя, боюсь, это будет далеко не то любование красотами Запада, которое имел в виду Тедди Рузвельт.

Престо великодушно согласился предоставить необходимые средства из своих, похоже, неисчерпаемых резервов: он приобрел для нас шестерых три отдельных спальных купе. На данном этапе путешествия всем нам необходимо отдохнуть. Вполне возможно, что другой такой возможности у нас уже очень долго не будет.

Остальные сейчас впереди, в вагоне-ресторане. Дж. С. остается один, в соседнем со мной купе. С тех пор как он, можно сказать, исповедовался передо мной, им овладела еще более глубокая меланхолия. Мне хотелось бы верить, что его еще большая замкнутость свидетельствует о напряженной внутренней подготовке к тому, что, как он считает, нас ждет, но, увы, боюсь, на самом деле мы являемся свидетелями медленного, неуклонного угасания личности. Даже осознание того, что его брат жив, не восстановило в нем былой целеустремленности: глаза Джека полны тьмы одиночества.

И после всего, что он перенес, я вообще не знаю, каковы границы стойкости человеческой души.

На тех троих, с кем мы путешествуем (Джека, Престо и индейскую женщину по имени Мэри Уильямс), а также на отсутствующего Иакова Штерна их общим непостижимыми видением, которое по каким-то неведомым резонам не ниспослано нам с Иннесом, возложена особая ответственность. Но каждый из нас должен сыграть свою роль, и, если мне предназначено стать детективом, раскрывающим их истинные цели, этого более чем достаточно. Подозреваю, однако, что более ценным вкладом было бы отыскание способа помочь Джеку перед последним противостоянием хоть в какой-то мере прийти в себя. Без Джека, исполняющего ведущую роль, что бы ни ждало впереди этих людей, конец будет один — гибель. И наше время истекает: я думаю, осталось сделать лишь один ход. Нынче ночью.

Когда фургоны обогнули последний скальный массив и повернули на дорогу, ведущую к поселению, взгляду предстала башня, возносившаяся над пустыней не меньше чем на сотню футов; ее основание стояло в лесах, на которых, как муравьи, во множестве суетились люди. Завершение строительства казалось неблизким, даже с такого расстояния можно было разглядеть, что отдельные секции фасада пока представляют собой не более чем остов.

Однако одного вида этой столь неуместной в сердце пустыни пронзающей небо каменной иглы было достаточно, чтобы у них перехватило дух.

— Это именно то, что представало в видениях? — осведомилась Эйлин, перебравшись на козлы и устроившись рядом с Иаковом.

— Очень похоже на то, — ответил раввин, едва ворочая языком в пересохшем рту. Сердце колотилось о грудную клетку: казалось, что увиденное парализует его.

— И в твоих тоже? — спросила Эйлин.

Украдкой выглядывавший из-за парусинового полога Канацзучи кивнул.

— Прекрасно, — промолвила она, стараясь перевести вопрос в практическую плоскость. — И что мы теперь будем делать?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Иаков.

— Но… но как же так? А кто, как только увидел это, сказал, будто знает, что делать?

— Минуту, дорогая. Начать с того, что все это уже само по себе основательная нервотрепка. Пройти через такое, даже не понимая подлинного смысла того… что… — Он заметно пошатнулся.

«Боже! — подумала Эйлин. — Я совершила ужасную ошибку. Я принимала как должное, что у бедняги имеется какой-то план. Что если то, виденное ими в снах, обернется явью, он укажет, что и как делать дальше, с чем бы ни пришлось столкнуться. Он слаб, напуган и знает, как из этого выпутаться, не лучше, чем я».

— Конечно, Иаков. Я бы сказала, несколько ошеломляет. И все равно, надо же было посмотреть что да как.

Он нервно теребил пальцами подбородок, не в силах оторвать взгляда от башни. Она подала ему бутыль и подержала вожжи, пока он делал долгий глоток.

— Так жажда мучает, — тихо произнес он и отпил еще.

За их спинами послышался треск дерева. Эйлин повернулась, сдвинула полог и пригляделась: Канацзучи голыми руками отодрал с пола фургона доску и теперь укладывал в образовавшуюся выемку свой длинный меч.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Он не ответил. Эйлин заметила, что он снова надел свое похожее на пижаму облачение, платье Иакова было аккуратно сложено. Канацзучи вернул доску на место, скрыв оружие. На поясном ремне у него остался лишь короткий меч, по существу не более чем длинный нож.

— Иаков! — тихо окликнул он, двинувшись к ним.

Иаков резко повернулся к нему. По лбу раввина струился пот, в глаза вспыхивал страх, дыхание было учащенным и прерывистым. Их взгляды встретились. Канацзучи протянул руку и слегка прикоснулся ко лбу раввина кончиками пальцев. Глаза Иакова закрылись, а на лице японца появилось выражение, какого Эйлин за то недолгое время, что они провели вместе, не видела ни разу. Не менее дикое и настороженное, чем раньше, но смягченное настолько, что казалось, будто за ним скрыт подлинный кладезь доброты и сострадания.

Дыхание Иакова замедлилось и выровнялось, вздувшиеся вены на лбу разгладились. Спустя минуту после начала контакта Канацзучи убрал руку, а старик открыл глаза. Они снова стали ясными. Лихорадка прошла.

— Помни, — промолвил Канацзучи.

Эйлин потянулась и схватила его за руку.

— Скажи, что ты сделал? — потребовала она.

Некоторое время японец молча смотрел на нее; она не ощущала опасности и, заглянув в глубину его глаз, вдруг поняла, как многое они скрывают.

— Иногда мы должны напоминать друг другу, кем на самом деле являемся.