Шестеро
Шрифт:
– Прихожу в кинотеатр, – рассказывает Гулин, – проталкиваюсь в толпе и вдруг слышу, кого-то по шее ударили. Кого это, думаю? Оборачиваюсь, оказывается, меня!
Трактористы смеются. Братья Захаренко с набитыми ртами прыскают в сторону, прикрывая рот огромными ручищами. Сашка Замятин закатывается, высоко задрав голову. Раскачивается из стороны в сторону Свирин.
Так проходит полчаса – всем кажется, что они уже давно знакомы, знают друг друга много лет. Шумит над ними высокий сосновый бор, шелестит вершинами, отряхивая на землю мягкие снежинки. Полны ожидания теплые машины – гудят ровно моторами, нацелив фары на север.
– Пора в путь, друзья-товарищи, – сказал Свирин, поднимаясь. – Прошли всего пятнадцать километров… К утру надо попасть в Сосновку. Там отдохнем.
Заметно вечерело. На снегу лежали густые сине-розовые тени, верхушки сосен смыкались на потемневшем небе. Перед головным трактором пролегла светлая полоска света, вспыхнула на снегу, и оказавшийся в ней Калимбеков стал молочно-белым: Свирин включил фары. В небольших вмятинах узкой пешеходной дороги снег просвечивал розовым. И когда вспыхнули фары других машин, наступила ночь.
Тракторы пошли на север.
4
Калимбеков пел.
Сдвинув на затылок ушанку, цепко ухватившись за рычаги управления, он однообразно покачивал головой и пел высоким, протяжным голосом:
Расцветали яблони и груши,Поплыли туманы над рекой…Пропев последние слова: «А любовь Катюша сбережет», он несколько минут чутко прислушивался к гулу мотора и опять тихонько начинал петь все сначала. Машину покачивало, скрипели рессоры, в кабину временами заглядывал свет прожекторов идущего позади трактора, и тогда Калимбеков видел профиль своего соседа Замятина. Парень дремал, полуоткрыв рот; иногда его голова падала вниз, он вздрагивал выпрямляясь. Шапка лезла на лоб, и он поправлял ее расслабленным движением правой руки.
Калимбеков еще раз покосился на соседа, перестал петь:
– Рахим меня звать, слышишь, товарищ?
Замятин улыбнулся сквозь дрему:
– Слышу, дядя Рахим…
– Нравится моя песня? Всю жизнь пою. На фронт ехал – пел, с фронта домой ехал – пел. Жена у меня – Катюша, хорошая жена, друг, товарищ…
По желтоватому скуластому лицу Калимбекова плывут тени, отраженные от фар, и оно то вытягивается, то странно сужается; голос тракториста, глухой, гортанный, без труда перекрывает шум мотора, и Замятину сквозь дрему кажется, что когда-то давно, очень давно он слышал этот голос, но не может вспомнить, где это было, кто говорил так.
– Слышу, дядя Рахим. Вы меня Сашкой зовите, дядя Рахим…
– Хорошее имя Сашка…
Сашка снова забывается в полусне. Впечатления последних дней как кусочки яркой, но непонятной картины: вызов к директору леспромхоза, ласковый отеческий голос этого сурового и молчаливого человека – все неожиданно, непонятно. «Вы хороший тракторист, комсомолец – вам и карты в руки! Получайте командировку, товарищ Замятин!» Затем вызов в райком комсомола, чуть ли не все бюро на местах, испытующие взгляды. И через десять часов – в пути!
– Хорошее имя Сашка, – повторяет Калимбеков. – Случай тебе расскажу… Был на фронте товарищ…
Трактор с грохотом и скрипом проваливается в колдобину, воет мотор, жестью постукивает крышка капота, но это на секунду – Калимбеков плавно повел рычагами, прибавил газу: задрав нос, машина лезет на бугор – надсадный вой поршней ослабевает, снова звучит гортанный голос тракториста. Чудится Сашке жена Калимбекова Катюша, его фронтовой товарищ – Сашкин тезка. Они улыбаются, кивают Сашке, потом превращаются в его школьных товарищей, и Катюша похожа на Нину Звянцеву. Нина грозит пальцем: «Спишь, товарищ, а что впереди, не видишь. Смотри, какая гора!» Сашка открывает глаза и слышит, как говорит Калимбеков:
– Ай-яй, какой гора!
Трактор стоит, высоко задрав мотор. Лучи фар ушли в непроглядную темень февральской ночи, в них плавно кружатся снежинки, звездочками ложатся на ветровое стекло, мотор работает на малых оборотах, и между тактами Сашка слышит шум других машин. Вслед за Калимбековым он выпрыгивает из теплой кабины и проваливается по пояс; зябко, холодно становится Сашке, но только на секунду: привычной раскачкой он высвобождает ноги, прыгает в сторону и, окончательно проснувшись, чувствует, как бодро, свежо становится телу в движении. Он поднимается в гору, к головной машине.
Узкая пешеходная дорожка темной чертой уходит вверх между соснами, освещенными высоко поднятыми лучами фар. Трактористы негромко совещаются. Гулин в расстегнутой на груди телогрейке, из-под которой видна голубая майка, говорит громко:
– На сторону пойдем – сядем, это как пить дать! – Глаза Гулина вспыхивают в свете фар. Он требовательно кричит: – Тащи топор! Эй, кто там, тащи топор!
Только сейчас Сашка видит перед радиатором головного трактора толстое дерево. Темными щупальцами тянутся вверх длинные корни с застывшими комочками земли, глубоко в снежный наст дороги ушло дерево, но трактор, промяв колею, не мог перелезть через него. Сашка видит на коре следы гусениц. «Молодцы! – восхищенно думает он, представляя, как машина почти вертикально ползла на дерево. – Это, верно, Гулин», – продолжает думать Сашка. Старший Захаренко приносит топор. Гулин сбрасывает телогрейку, плюет на ладони.
– Хэк! Хэк! – выдыхает тракторист.
С другой стороны дерева появляется Калимбеков, тоже с топором в руках. Выждав секунду, он заносит топор над головой, и они работают словно кузнецы, поочередно нанося удары.
«Хэк! Тук! Хэк! Тук!» – гремят удары. Мелодично поет сосна.
Сашка, не отрываясь, смотрит на Гулина с завистью, и сожалением, что это не он в одной лыжной куртке, со сдвинутой на затылок шапкой стоит у дерева с топором в руках. Он в такт ударам притоптывает ногой, оглядывается на товарищей – слева от него молча стоит Свирин, рядом, прислонившись к радиатору, замерли братья Захаренко, равнодушно смотрят на работающих, пощелкивая орехи. Свирин скручивает самокрутку, чиркает спичкой – в ее свете видно побледневшее, усталое лицо.
– Чья очередь? – громко кричит Гулин и бросает топор. От него валит пар, по лбу текут крупные капли пота. – Чья очередь, бери топор!
Братья Захаренко переглядываются, пожимают плечами, потом равнодушно отворачиваются друг от друга.
– Да ладно, – наконец говорит младший брат и берет топор. – Ты не торопись, человече, – продолжает он, обращаясь к Калимбекову, который, не останавливаясь, быстро и ловко работает топором. – Сбавь ходу, не на свадьбу, человече…
Захаренко медленно и лениво поднимает топор и двумя неторопливыми, рассчитанными ударами вырубает из ствола огромный кусок. Калимбеков кричит: