Чтение онлайн

— Кляп уберите, — командует Лиалкенкиг по прозвищу Плешивец.

Плешь у него действительно всем плешам плешь: будто кто взял и шмякнул ему на череп морского моллюскаосьминога, а когда тот присосался как следует, отодрал его вместе с волосней. Известное дело, с магией шутки плохи, магия колдуна метит...

Едва только уста мои обретают способность производить звуки, как тотчас же производят, и в изобилии.

— Что же ты, сучье стерво, творишь?! — ору я, с трудом втыкая человеческие слова в густую солдатскую ругань. — Сын шакала, отец шакала и любовник шакала! Дерьмо носорога, обожравшегося дристогонных колючек и охлебавшегося болотной жижи! И не простой болотной жижи, а самого мерзкого болотного цвета и запаха, какой только бывает, если не тревожить болото триста лет кряду! А если и потревожить, то лишь затем, чтобы выпорожнить туда зараз триста золотарных обозов, которым не нашлось места в Охифурхе по причине невыносимого духа, ибо они были вывезены из солдатских нужников после того, как все мечники королевства обхавались кислого козьего молока и прославились одновременно! И самому нагадить сверху! Плод греха пьяной гиены и полусотни дикобразов, нанюхавшихся горелой травы крраднчупффн! И, коли уж на то пошло, водивших хороводы при полной луне и состязавшихся в меткости кидания игл в голый зад богохульника! Последний в помете выкормыш двенадцатисосчатой свиньи, которая блудила со всеми дикими кабанами Руйталирии! И не просто блудила, а блудила с наслаждением и задарма! Нерадивый подмастерье бездарного говночерпия при выгребных ямах Охифурха, изгнанного с должности за любовь к дерьму! Приживала при самой старой из потаскух Веселого квартала, неспособный к мужским делам из-за тридцати лет беспрерывного членодоения! Внук потаскухи, сын потаскухи и отец потаскухи! И, коли уж на то пошло, дед потаскухи! Пожиратель жареной козлятины и поглощатель кислого молока! И кислой сметаны! И кислой сыворотки! И всего кислого, что может быть произведено козой и скиснуть! И не простой козой, а самой блохастой козой из всех блохастых коз королевства и сопредельных земель! И не просто скиснуть, а свернуться и завонять! Вор, укравший саван собственного отца, лежанку собственной матери и погремушку собственной дочери! А затем всё это продавший за полцены! А вырученные гроши проблудивший в самом гнусном и затхлом из всех блудилищ, по сравнению с которым распоследняя дыра Веселого квартала покажется чертогами Хумтавы! Клятвопреступник, выпертый из клана клятвопреступников за страсть к лжесвидетельствам! Дерьмо, прозванное дерьмом за вид дерьма, цвет дерьма и запах дерьма! И, коли уж на то пошло, за вкус дерьма! И, коли уж не скупиться на слова, за вкус дерьма носорога, обожравшегося дристогонных колючек и охлебавшегося болотной жижи!.. На кого же ты руку поднял?! Думаешь, спеленал меня, так я вовек не распеленаюсь?

— Думаю, что нет, — усмехается Плешивец. — Да ты не волнуйся, Без Прозвища, не сокрушайся так сильно. Не для того мы тебя увязали, чтобы твое нытье выслушивать. Ты нам лучше вот что расскажи: куда дел Змееглавца, а главное — зачем от него решил избавиться. Если не набрешешь или со слов твоих обнаружится, что Змееглавец наш любезный пребывает где-то в добром здравии, распутаем тебя без промедления, напоим до усрачки... Девок не позовем, потому как не сильно-то ты их привечаешь... а содеявшееся между нами недоразумение предадим забвению.

— Ни к чему мне брехать! — рычу я. — Пускай тебе шакалы брешут! Змееглавец же, как мне доподлинно ведомо, лежит мертвым трупом на обочине дороги, что ведет от Алтарного поля к городским воротам. О чем я скорблю вместе с вами, не меньше вашего, а то и больше.

— Лежит... мертвым трупом... — повторяет за мной Плешивец, словно пережевывает эту новую для него мысль. — Не дышит, стало быть, и не разговаривает... И что же такое могло произойти с другом нашим Агнирсатьюкхергом, что он в одночасье из здорового, полного сил мужика вдруг обратился в мешок дерьма?

— Удар его хватил! Стукнуло в затылок... как ты меня. Только я привычный, мне не впервой, а он похлипше оказался.

— А позволь узнать: уж не ты ли его в затылок приголубил?

— Зачем мне так с ним поступать, Плешивец? Зачем? Какой в том резон?! Я точно так же в этом деле, как и он, и ты!..

— В каком таком деле, Без Прозвища?

Похоже на то, что Когбосхектар по простоте душевной ляпнул лишнего. Даже не лишнего, а того, что ни пр каких обстоятельствах ляпнуть не мог. Поскольку вс кто хоть что-то знает об исчезновении Свирепца, до сег момента пребывали в твердой уверенности, что если у кто здесь и остался ни при чем, так это ражий прост га Без Прозвища. Шутки у тебя, Элмизгирдуан, довольн глупые и рискованные.

— Ну как же... сам знаешь... был король, и нет., мы ж вместе под дверями спальни в карауле стояли...

— Ну, стояли, и что дальше? Дело-то какое?

— Да вот это дело, что стояли, оно и есть... Вот что, Плешивец, — голос Когбосхектара внезапно обретает прежнюю твердость. — Ничего я тебе внятного не скажу, хоть ты меня тут на ремни изрежь. Если, конечно, я наперед не выпутаюсь и сам всех твоих прихвостков не испластаю. И вот что еще. Коли уж так близка твоему сердцу участь Агнирсатьюкхерга, спрашивать тебе надлежит не меня, смирно топтавшегося на обочине Алтарного поля, а Свиафсартона Страхостарца, что на это поле ходил вместе со Змееглавцем и, как видно, там же его и оставил. Если, конечно, довольно в тебе храбрости обращаться к Свиафсартону с вопросами... Или допытай обо всем принцессу Аталнурмайю Небесницу. Уж она-то точно знает. Да только не забывай, что она как была, так по сю пору принцессой и остается. И не ровен час, воротится во дворец добрый наш правитель Итигальтугеанер Свирепец, и ведь никто не изведает, насколько сильно ему понравится то, что его любимую дочурку о чем-то спрашивал паршивый мечник...

Плешивец выслушивает мою непривычно долгую речь, согласно кивая в такт словам.

— Складно трещишь, Без Прозвища, — говорит он наконец. — Так и хочется с тобой согласиться. Тем более что из твоих слов как раз и получается, что спрашивать мне больше некого, кроме тебя. Что я и буду делать со всем моим прилежанием всю ночь напролет, пока ты не пропоешь мне, как птичка-ворона, все, что помнишь, от самого рождения до последних твоих минут в этом погребке.

...Долго же придется ему ждать, пока я, Элмизгирдуан по прозвищу Скользец, на самом деле ВСПОМНЮ ВСЕ!..

— Добрый ты, Плешивец, — между тем отвечаю я. — Слеза прошибает. Пострадаешь ты когда-нибудь через свою доброту. А не опасаешься, что между десятой и двадцатой флягами исканкеданского хватятся копейщики своего сотника и приправятся искать такие, как есть — пьяные да злые? И в первую голову спросят с тебя, старинного моего друга и доброжелателя?

— Да откуда же им знать, твоим копейщикам, что ты, Без Прозвища, вместо того, чтобы в казарме хлебать с ними перекисшее бухло, шляешься впотьмах по королевскому дворцу и вынюхиваешь, где и что плохо лежит? Им, небось, и в головы их пьяные да злые такого не придет. Хотя бы потому, что никогда ты раньше так не поступал и даже не намеревался.

Мне совершенно понятно, что терпение у Плешивца, как бы он ни изгалялся, уже на исходе, а запасы логики и здравого смысла у Когбосхектара иссякли намного раньше, и сейчас он беззастенчиво черпает из моих закромов. Ничто не препятствует мне оставить это большое неуклюжее мохнатое тело и переместиться в новое. Тем более что ночь не может длиться вечно, до восхода солнца я должен предъявить Свиафсартону правителя, а подозрение, что Лиалкенкиг Плешивец хорошо осведомлен о случившемся, усиливается во мне с каждой минутой.

Как на беду, в дверь деликатно скребутся, и Плешивец, что-то гаркнув на акувахском наречии, с сожалением прерывает допрос и уходит. Чего-то он ждал и, по всей видимости, дождался, что оторвался от излюбленного занятия, которое обычно предпочитал и выпивке, и бабам, и сну, и еде. Я остаюсь в компании четверых мечников, и при свете дня-то не самых умных воинов, а сейчас, за полночь, полусонных и потому отупевших сверх всякой меры.

— Что вылупились, сволочи? — спрашиваю я ласково. — Денег, поди, хотите?

— А есть? — равнодушно любопытствует один из них, судя по плоской смуглой роже — натуральный акувах.

— А то как же!

— Хорошо, что сказал. После заберем.

На этом вялая попытка откупиться обрывается. Акувахи, эти дикари, туго соображают. Есть крайнее суждение, что не соображают вовсе. Это не так. Просто обычному человеку недоступна их система ценностей. Оружие они любят больше денег. Если ты не владеешь мечом, значит, не существуешь вовсе, и сквозь тебя можно пройти, как сквозь пустоту. Или, на худой случай, прорубиться, как сквозь кустарник. Отсюда следствие: лучших мечников, чем акувахи, не сыскать.