Чтение онлайн

– Чего пялишься?
– спрашивает Катю Надежда Васильевна.
– Делать больше нечего?

Катя сразу видит несколько крыс, нюхающих ей носки сапог, прежде чем начать суетливо их грызть.

– Я тебя спрашиваю, чего палилась?

– Извините пожалуйста, Надежда Васильевна, - говорит Катя, поднимая глаза.
– Я просто так смотрела.

Надежда Васильевна подходит к столу, где сидит Катя и ещ? три другие девочки, и наблюдает, как Катины руки колют иглой плотную, неясного цвета ткань. Постояв немного, Надежда Васильевна с размаху да?т Кате подзатыльник и уходит, развернувшись на каблуках, пока Катя ещ?, пригнувшись к шитью, ожидает следующего. Потом Катя снова выпрямляется, подавив выступающие сл?зы, и продолжает шить, но через некоторое время осторожно, словно Надежда Васильевна может подслушать, представляет себе надзирательницу при исполнении низкой животной потребности, и этим ей мстит. Через несколько часов работы, уже дважды уколовшись иглой и переделав одну заготовку сначала, Катя забывает свою обиду, а Надежда Васильевна, в обеденный перерыв стоя у сторожевой будки с папиросой, напротив, вспоминает лицо Кати, индивидуальность которой для не? ничто, а тело е? и сознание - только рядовой кадровый материал, но в лице девочки Надежда Васильевна заметила некую неординарную дикость, созданную не чувством, а просто природным соединением черт, и решает, что в надвигающемся великом празднике годовщины Социалистической Революции Катя будет читать стихотворение, в то время как более сознательный комсомольский элемент поднимет на фонарный столб торжественный красный флаг.

Пальцы Кати ноют от множественных уколов иглы, к обеденному перерыву они уже плохо подчиняются и шов ид?т неровно, материя не желает стягиваться ниткой, а стремится лежать свободно и нетронуто. В ней, не имеющей никакой собственной жизни, вс? же заключено еле заметное равномерное тепло, едва касаешься е? кончиками пальцев, они немного согреваются, и Катя считает это тепло принадлежащим тем незнакомым, но хорошим женщинам, ударницам социалистического труда, которые соткали материю на больших заводах из растительных стеблей, в каких, как известно, вовсе нет тепла, только сырость, выступающая росой, и холод земляного сока. Поэтому Кате жалко прокалывать материю иглой и стягивать нитками, уязвляя таким образом простое существование добра, ей кажется, что по нитке проходит для материи боль, и она стремится побыстрее закончить шов и откусить. В швейном зале лежит обычно шуршащая тишина усердия, никто не шепчется, только иглы протыкают ткань, посипывая втягиваются швы, иногда глухо лопается откушенная кем-то нить. Зина сидит так, что Катя может е? увидеть, немного скосив глаза, но самой Зине, чтобы увидеть Катю, нужно повернуть голову, и она никогда не делает этого, ни разу за весь день. Даже во время перерывов они не разговаривают, а когда Зина встречается с Катей взглядом, лицо е? неподвижно, глаза холодны, и только губы совершают небольшое движение, чуть приоткрываются, дышат и смыкаются вновь, и в этом коротком движении содержится вся связь между ними, вся нечеловеческая, животная нежность, влекущая их друг к другу.

Проходит день за дн?м, шов ложится ровнее, усталость становится привычной, как голод, и Катя сама удивляется своей способности терпеть и ко всему привыкать. Она привыкает и к ночным занятиям с Зиной, настолько, что устраняется е? бережное удивление перед чужим телом, их игра грубеет, в ход часто идут сложенные пальцы и зубы, остаются синяки, следы укусов и царапины от ногтей. Однажды, вновь мучаясь и д?ргаясь в удушающем потоке, падающем навстречу, как беспросветный дождь, Катя не видит и не слышит, а только следит за функцией своего тела, сжимающегося и передавливающего самое себя мягкой кровью, и растущее неистовство представляется ей ч?рным деревом, возносящимся из е? живота на бесконечную высоту, и на н?м сидят все птицы, и звери, и насекомые, даже рыб и червей вынесло на его ветви из почвы, а людей на н?м нет, и нет их на всей земле, одни кости в могилах, и от такого знания Кате становится страшно и радостно. Потом, оставшись одна и уже наполовину провалившись в давящий бессознательный туман, она понимает, что это зло говорит с ней, это та, другая, слившаяся теперь с е? душой в одно, уже не нуждается в словах, она да?т Кате сразу свои чувства, и уже не различишь, где чьи. Катя, свернувшаяся клубком на боку, сжимает руками мятую наволочку, облизывает пахнущие Зиной губы и ощущает в себе ту, другую, а та, другая, ощущает е?.

Этими стылыми вечерами осени ей думается часто про чужую жизнь, какой она существует за пределами возможности понять, про бескрайние кромешные леса, про страх незнакомых детей перед школой, про сиплый крик призрачных петухов, про неживые электрические огни огромных строек, ей вспоминается товарищ Ломов, пускающий струю в ледяной мрак, как в ч?рное озеро без дна и воды, и окровавленные голые ноги Саши, растопыренные, как ручки плоскогубцев, и окна спящих московских домов, застекл?нные мазутом, и морозный свет сквозь изреш?ченное окошко сторожевой будки, где лежит Макарыч, не жив, не м?ртв, закутан в старую шинель, оскаливаясь, травит папироску, зв?зды идут над ним, как дал?кие отары овец, кошачьи шкурки сушатся над печкой, - Макарыч приманивает их на хлеб с молоком и бь?т прикладом, чтобы не пропала с них шерсть, - и за стеной, в песчаных холмах словно стонет и всхлипывает кто-то, которого нет.

В день пролетарского праздника, дня Великой Революции, каждой девочке выда?тся медовый пряник к завтраку, швейная работа отменяется, потому что по случаю торжественного дня по всей стране введ?н культурный трудовой отдых, вместо не? объявляется коммунистический субботник по уборке территории и зданий интерната. Целый день не приходят дождевые облака, солнце на небе проводит активную линию по освещению своими золотыми лучами подлежащих исправлению недостатков, и девочки усердно метут сор, моют полы и окна, таская взад-впер?д в?дра со слепящей солнечной водой, стирают пыль с подоконников, чистят кухонную трубу, а одна бригада даже забирается на крыши бараков и гонит оттуда вениками на песок клубы особой, неясного происхождения, серой земли.

К вечеру в интернат прибывают на машине два человека в военной форме, один из них седой, а второй помоложе, с круглыми щеками и усатый. Население интерната выстраивается несколькими рядами во дворе, перед входом в швейный цех, и слушает через громкоговоритель на фонарном столбе поздравление товарища Сталина по радио, а потом помощница Надежды Васильевны комсомолка Галя Волчок поднимает на беч?вке красный флаг, большой, настоящий, и он сразу начинает полоскаться на ветру, как все флаги, потому что даже сюда, на территорию интерната, распространяется советская власть и забота товарища Сталина, даже они, маленькие предательницы Родины, выстроившиеся в темнеющие сквозь сумерки ряды, переминающиеся с ноги на ногу от ноябрьского холода, чувствуют на себе е? доброту, согревающее пламя е? алого огня, которым горит в эти минуты вся страна, и тогда Катя, стоящая отдельно под флагштоком, говорит:

Раньше солнца, раньше света

Прозвучало слово это

Зов грядущих поколений,

Имя радостное - Ленин!

День и ночь горнила дышат,

И луна и солнце слышат

Звон горячих наковален,

Ленин - Сталин! Ленин - Сталин!

Сталин! Правда твоих книг

Не умолкнет ни на миг!

Нет покоя никогда

В светлой кузнице труда!

День и ночь горнила дышат,

И луна и солнце слышат

Звон горячих наковален,

Ленин - Сталин! Ленин - Сталин!

Бей рабочий от плеча,

Слышишь слово Ильича!

Слово Ленина зов?т,

Мудрость Сталина вед?т!

День и ночь горнила дышат,

И луна и солнце слышат

Звон горячих наковален,

Ленин - Сталин! Ленин - Сталин!

Все хлопают, особенно усатый, и девочки хором запевают Интернационал, они поют что есть силы знакомые им с детства слова, у многих на глазах сл?зы, от холода и от чувств, они поют ясно и хорошо, как большая нотная машина, и Катя, стиснув руки в кулаки, сама удивляясь природе своего голоса, словно песня ожила в ней и дышит сама через Катин рот, такая, какой должна она быть, и никакое зло не может е? заглушить, потому что вс?, что по?т Катя, есть единственная и чистая правда. Узницы интерната поют непрерывно, три раза подряд, не давая мелодии ни остыть, ни ослабнуть, Надежда Васильевна тоже по?т, и стоящая возле не? Ольга Матвеевна, и Галя с беч?вкой в руке, и Макарыч хрипло подвывает из своей будки, приняв по случаю праздника двести граммов спирта, и Валентина Харитоновна, заведующая хозяйственной частью, подбавляет тонким козьим голоском, перетаптываясь чищенными холодными сапогами по песку и отирая рукой нос, и гости тоже поют, усатый громко и покачиваясь, а пожилой хрипло и почти неслышно. Пока длится песня, наступает полная тьма, зажигается фонарь, распугивая сгустившиеся было зв?зды, и охрипшая Ольга Матвеевна произносит речь, о трудовой сознательности и исправлении допущенных ошибок, о любви к товарищу Сталину и заботе Родины, о пророческом даре Ленина и штурме Зимнего Дворца, закономерно ставшим концом Вечной Зимы человечества. Все снова хлопают, особенно усатый, он даже снимает перчатки, а поседевший не снимает, он уже старый и его плохо греет собственная кровь.

Потом все идут в столовую пить чай, усатый разда?т девочкам из вещевого мешка по конфете, в столовой довольно холодно и сумеречно, светят три керосиновые лампы, все сидят в одежде, и Ольга Матвеевна объявляет, что сейчас боевой комиссар Гражданской войны расскажет о славных временах великих подвигов во имя победы революции, седоватый откашливается, смотрит на обращ?нные к нему бледные, голодные детские лица, и начинает говорить, он и дальше часто кашляет, снедаемый болезнью как наследием суровых годов становления Страны Советов, а говорит о митинге, на котором он лично видел товарища Ворошилова, о своих боях за Уралом, о ранении в живот, после которого еле выжил, и о сво?м товарище Федьке, погибшем от белочешской пули, как Федька упал, и он зарыл его снег, надеясь, что советская власть оживит, когда прид?т время, силой научного электричества всех погибших за не? солдат, а до того времени, пока электричество нужно советской власти для разгрома интервенции и белой контрреволюции, лежать Федьке на сохранении в снегу, в замороженном виде, но враги откопали Федьку, и он сгнил, и много других красноармейцев сгнило в лесах и полях, не дождавшись мощи свободного электричества, способного быть, как знают теперь все из газет, и кровью, и силой человека, и даже его умом. Только совестью и честностью электричество стать не может, это философская проблема, над которой давно бь?тся наука, но тщетно, не могут произвести совесть в лаборатории, и потому капиталистам не победить советскую власть е? же оружием, ведь негде врагам взять чистоту души и энергию незапятнанной совести. И множество другого опыта классовой борьбы переда?т старый красногвардеец интернатским девчонкам, и становится понятно, что он тв?рдый, несгибаемый ленинец и верный п?с трудового народа.

Когда седой гость уста?т и часто, надрывно кашляет перед собой в стол, Ольга Матвеевна хлопает, и все вслед за ней, а потом включают радио, по которому передают праздничные песни, и Ольга Матвеевна выходит с гостями во двор, а Надежда Васильевна предлагает девочкам танцевать под радио. Танцуют парами, и Катя впервые может открыто, на виду у всех, обняться с Зиной, и увидеть близко к себе е? лицо, обычно совершенно скрытое ночной темнотой. Зина шепчет ей на ухо, они смеются и толкают встречные пары, в столовой тесно танцевать, и Катя с Зиной, как и другие, вылетают на улицу, под конус ж?лтого фонаря, и кружат по песку, испрещивая его следами сапог. Гости стоят неподал?ку, курят, седой запахивает рукой воротник на горле и улыбается чему-то своему, усатый сме?тся, притоптывая ногой, ему визгливо вторит Валентина Харитоновна, а Ольга Матвеевна не сме?тся, она пустоглазо смотрит в песок, машинально убирая рукой папиросу ото рта, и сбивает пепел указательным пальцем. Покурив, гости собираются уезжать. Седой прощается с девочками, он уже почти не может говорить, пыль походов разъедает ему горло, он только кивает и машет устало рукой в т?плой перчатке. Одна из девочек целует его, поднявшись на цыпочки, потом смущ?нно отходит в сторону, и тут все начинают подбегать к нему и целовать. Усатый хохочет, притоптывая ногой, ему визгливо вторит Валентина Харитоновна, поцеловав красного комиссара в бритую щ?ку, Катя чувствует странный его запах, химический аромат лекарств и жж?ный дух больного горячечного тела. Некоторые целуют героя даже два раза, и ему приходится отступать к будке, где скалится за реш?ткой окна неусыпный Макарыч, как обезьяна в клетке, и Надежда Васильевна заслоняет седого от лезущих к нему девочек, насильственно прекращая стихийную демонстрацию нежности. На прощанье комиссар ещ? раз машет из машины рукой, дверца захлопывается и мотор рычанием заставляет кол?са разбрасывать песок, железные ворота со стоном смыкаются, вновь оставляя детскую толпу на т?мном острове, отгороженном от всего мира камнем высоких стен.