Чтение онлайн

Какая это отвратительная вещь – жизнь в свете! Мы, молоденькие девчонки, вступаем в нее, не умея защитить себя от мужчин, которые все в жизни знают, мы же даже не знаем, что нам защищать.

В этом году Пасха была поздняя – в конце апреля. Праздник застал обитателей маленького замка в грустном и тревожном настроении. Несмотря на свой вид добродушной бабушки, мадам Бетурнэ отлично видела натянутые отношения, возникшие между женихом и невестой. Вид Шоншетты, неспособной скрывать свои чувства и свое беспокойство, не мог рассеять ее тревогу. Вечера вчетвером у камина проходили теперь в тягостном молчании; день все проводили врозь; молодые девушки – в своей комнате, мадам Бетурнэ – в своей; у Жана вдруг явилась неодолимая потребность движения, и он, едва кончался завтрак, садился на коня и носился по песчаным ландам, через рвы и плетни, жадно глотая свежий воздух. Но его лицо становилось все мрачнее, взгляд тревожнее.

Между тем день свадьбы приближался; ее задержал только случай: трудно себе представить, сколько официальных бумаг требует государство от военного, желающего жениться. Документы Жана, залежавшиеся в министерстве, должны были прибыть – самое позднее – через неделю, после чего можно было и венчаться. Приданое было почти готово; обе молодые девушки работали над ним каждый день.

Утром, в день Пасхи, Жан причащался в деревенской церкви вместе с тремя дамами. Как у многих моряков, в его душе, несмотря на жизнь, полную приключений, сохранились нетронутыми верования его молодости. Опускаясь на колени перед решеткой престола, чтобы получить причастие, он случайно очутился рядом с Шоншеттой. Она невольно подняла на него взор и встретила такой чистосердечный и в то же время печальный взгляд, что тут же упрекнула себя за все то дурное, что позволила себе подозревать в д'Эскарпи. И причащаясь она молила Бога простить ее подозрения.

К завтраку все четверо вернулись домой в карете. Шоншетта совершенно безотчетно чувствовала себя счастливой – от радости ли, что «достойно причастилась», как говорится в благочестивых книгах, или от явившейся в ней счастливой уверенности, что у жениха ее подруги благородное сердце, – об этом она себя не спрашивала; за завтраком она все время болтала и всех оживила своей внезапной веселостью. Жан смотрел на нее, изумленный, что видит в совершенно новом свете молчаливую девушку последних недель; мадам Бетурнэ и Луиза не могли удержаться от улыбки.

Когда перешли в гостиную, Жан подошел к окну, выходившему в парк; Шоншетта последовала за ним; она чувствовала потребность объяснить ему, что разделявшей их холодной подозрительности пришел конец. Луиза и мадам Бетурнэ были в эту минуту заняты чтением писем, только что поданных почтальоном, так что молодые люди на несколько минут очутились предоставленными самим себе.

– Вы мечтаете об экзотических небесах, месье Жан? – весело спросила Шоншетта, облокачиваясь на подоконник рядом с моряком.

Он слегка вздрогнул и ответил в тон Шоншетте:

– Я не жалею о них, мадемуазель; в этих прекрасных небесах я всегда находил один огромный недостаток, что они не сияют над моими милыми локневинэнскими ландами.

– Вы – такой закоренелый бретонец, хотя и объехали весь свет?

– Бретонец? О, да! То есть, собственно говоря, сердцем, так как я родился в Кальвадосе, в Нормандии. Но я люблю эти места; ведь я приехал сюда совсем ребенком, и я всегда и везде думаю о них.

– Боже мой, какая удивительная любовь к родному углу! – воскликнула Шоншетта. – Это, конечно, – прекрасное чувство, но у меня, кажется, его вовсе нет… Я, напротив, всегда мечтала о далеких путешествиях; когда я была маленькой, я мысленно объехала весь свет… Впрочем, нет! Я чувствую, что вдали от Франции я страдала бы от отсутствия тех, кого люблю; но земля, сама земля нисколько не притягивает меня.

– Да, да, – улыбаясь, сказал Жан, – все это говорится у себя на родине, в пяти часах езды от своих близких; но, как только очутишься в изгнании, не можешь удержаться от слез при виде старого, засохшего цветка, случайно найденного в книге, и только потому, что он был сорван на родных полях.

Звон чашек на подносе с кофе, внесенном слугой, прервал их болтовню. Жан тихо прикоснулся к руке Шоншетты, и они с минуту смотрели друг другу в лицо.

– Прошу вас, – тихо и торопливо прошептал Жан, – позвольте мне переговорить с вами наедине… сегодня вечером… Дело идет о счастье Луизы… пожалуйста!

Непривычное волнение, охватившее Шоншетту, помешало ей найти эту просьбу странной.

– Сегодня вечером?.. Хорошо! – сказала она, – в пять часов я буду в парке, в конце липовой аллеи.

К ним подходила Луиза с чашкой кофе для Жана:

– У вас тут какой-то заговор? – с грустной улыбкой спросила она.

– Да, милочка, – ответила Шоншетта, обнимая ее, – заговор, и притом против тебя!

Она чувствовала себя необыкновенно радостно настроенной; села за фортепьяно и играла до двух часов. Потом Жан уехал верхом, а мадам Бетурнэ и Луиза ушли наверх одеваться к вечерне.

Шоншетта, не скрывавшая своей любви к длинным службам, поднялась в комнату Луизы и занялась чтением «Подражания Христу». Почитав часа полтора, она закрыла книгу и, полулежа в кресле, стала глядеть в окно, на расстилавшийся вокруг замка мирный, однообразный пейзаж, погруженный в эти часы в ничем не нарушаемое безмолвие, свойственное только праздничным послеобеденным часам в деревне. Шоншетта с бесконечным наслаждением упивалась этим безмолвием и в своей собственной душе чувствовала такое же спокойствие. Она подумала, что через час ей придется идти на свидание, обещанное Жану, но, хотя возбуждение, в котором она находилась все утро, уже прошло, она не жалела, что дала слово, и только спрашивала, себя, что такое могло грозить счастью Луизы и чему ее собственное вмешательство могло помочь? Вдруг она вздрогнула: на кемпэрской дороге она увидела черную точку, которая, все увеличиваясь, скоро превратилась во всадника: это Жан д'Эскарпи возвращался со своей обычной верховой прогулки.

Шоншетта встала. Ей хотелось дойти до конца липовой аллеи до возвращения мадам Бетурнэ и Луизы, чтобы они не задержали ее. Надев большую соломенную шляпу, она вышла из замка.

Она не торопилась; по мере того как приближался час свидания, ею овладевало все большее беспокойство. Не было ли ее обещание чересчур необдуманным?

У маленького пруда, где под зеленью водяных растений дремала вода, Шоншетта села на скамейку колеблясь, готовая вернуться. Воздух был полон жужжанием тысячи насекомых, и в своем волнении, составлявшем такой контраст с тихим успокоением предыдущих часов, девушка не сознавала, что это не шум в ее собственных висках. Так просидела она около четверти часа, чертя зонтиком по песку аллеи и втайне желая, чтобы пришла Луиза и помешала свиданию. Но ей снова вспомнились последние слова Жана: «Дело касается счастья Луизы… умоляю вас прийти!»

Она встала и пошла к условленному месту.

Было почти пять часов, и солнце освещало лишь вершины елей и буков; пересекая для сокращения пути лужайку, Шоншетта увидела на порозовевшей от заката траве свою неестественно-длинную тень. Деревья, тронутые легким вечерним ветерком, тихо шелестели над ее головой. В самом конце липовая аллея образовала зеленый свод; за ним никогда не закрывавшаяся калитка вела прямо в ланды с их пустынным простором, гранитными глыбами, разбросанными там и сям по прихоти стихийных переворотов, с диким, нетронутым уединением, среди которого Локвенинэн казался прелестным оазисом.