Чтение онлайн

– Но зачем же вы помогали их отъезду?

– Ax, ваша милость! – воскликнул арендатор, почесывая за ухом, – я ведь ничего не знал… Так себе, едут кататься, думаю себе… или, может быть, мадемуазель вышла замуж, да про это еще никто здесь не знает. Как только они уехали на машине, я сейчас же вернулся в Супиз поговорить с Антуаном, потому что, видите ли, пока мы ехали, я слышал, как они говорили разные вещи, которые… прошу прощения вашей милости… которые были очень даже странные вещи… Ведь, правда, Антуан?

– Он правду говорит, месье, – подтвердил Антуан, – вот я и подумал, что надо бы предупредить вашу милость. Молодой господин, вероятно, пробрался в замок ночью, когда все спали… Катрина и я, конечно, как и все прочие. А дядя Баррашэ не хотел никому, кроме вас, сказать, куда поехали молодые господа.

– Как? – закричал Дюкатель, – он знает, куда они поехали, а сам про это молчит? Да говори же, несчастный!

Он схватил мужика за плечи и изо всей силы встряхнул его. Баррашэ скорчился, с комическим ужасом бормоча:

– Они говорили, когда ехали… я не подслушивал, могу вас уверить!.. Они говорили: «В семь часов мы будем в Локвинэ»… может быть, название не совсем такое… но они именно туда хотели ехать.

Старик был поражен. Сделав над собою усилие, он произнес:

– Хорошо! Ступайте!

Антуан повернулся, чтобы уйти, но дядя Баррашэ не двигался.

– Эй вы! Уйдете ли вы, наконец? – закричал Дюкатель.

– Вот что, месье Дюкатель, – сказал Баррашэ, держась на почтительном расстоянии от господина и поглядывая на него своими маленькими, хитрыми глазками, – ведь мы еще не поговорили насчет того, что я заплатил за дорогу сюда, да еще придется платить за обратный путь… Вот если бы…

Он не договорил: Дюкатель схватил его за шиворот, вышвырнул за порог и захлопнул за ним дверь, а потом упал в кресло, и жгучие слезы потекли из его глаз.

Человеческая душа часто находится в таком состоянии, что довольно самого ничтожного повода, чтобы вывести ее из равновесия; если же этот повод не представляется, она может правильно функционировать иногда целые годы. В таком состоянии находился Дюкатель со времени болезни Шоншетты, когда Дина рассказала ему о свидании Шоншетты с матерью и о последних минутах Жюльетты, В сердце старика мало-помалу совершилась перемена: женщина, изменившая ему, умерла, смерть сгладила старое озлобление; наконец, не могла же она солгать перед лицом смерти, когда уверяла Дину, что Шоншетта – не дочь греха! С годами он привык к этой мысли, привык считать Шоншетту родной, потому что любил ее. Наше сердце часто руководит нашей верой, но зато, стоит исчезнуть чувству, исчезает и вера. Все это испытал Дюкатель, когда по уходе Антуана и Баррашэ остался один; он чувствовал, как что-то порвалось в его душе, и это чувство было похоже на чувство обманутого любовника, быстро перешедшее от любви к мстительной ненависти. Он жестоко страдал от мысли, что Шоншетта обманула его; он думал, что она любит его, а она бросила; он считал ее душу чистой, а она бежала с любовником… Она бессовестно позорила своего отца, как опозорила его ее мать!

Неизбежным следствием постигшего его удара было то, что он снова очутился перед прежней задачей, причем с ужасом заметил, что от того, во что он верил еще вчера, не осталось буквально камня на камне. Как мог он поверить какой-то дикарке, рассказавшей ему неправдоподобную историю! А ведь это было единственное доказательство, на которое он опирался. Даже предположив, что Жульетта не солгала бы на краю могилы, – кто мог ручаться, что Дина не выдумала всей истории ради Шоншетты? Итак, его всю жизнь обманывали: сперва жена, потом Дина, теперь дочь.

Эта мысль ужасала, мучила: Дюкателя; он передумывал ее сотни раз, подобно раненому, бессознательно бередящему свои раны, и наконец, ему стало казаться, что чьи-то железные пальцы сжимают его мозг, который стал жечь его голову, как расплавленный свинец. Он готов был кричать от боли. И тогда им овладело страшное возмущение против жестокой судьбы, обратившей в муку две единственные привязанности, которые он чувствовал во всю свою жизнь; он почувствовал страшную жажду мести, мести, которая поразила бы Шоншетту в самое сердце. Бросив в огонь нежное письмо, которое он написал ей за несколько минут перед тем, он набросал на чистом листе несколько слов, надписал на конверте адрес и позвонил.

– Снесите это на почту! – приказал он Нанетте.

Путешествие Шоншетты и Жана промелькнула для них быстро и незаметно, как сон. В вагоне их приняли за новобрачных, совершающих свадебную поездку. За час до Кемнэра они остались вдвоем. Уже совсем стемнело. Слабый свет лампы, освещавшей купе, напоминал им комнату в Супизе; повинуясь безотчетному порыву, они бросились друг другу в объятия, и их губы слились в страстном поцелуе. Потом они откинулись на спинку дивана, дрожащие, обессиленные, близкие к обмороку. Мерно стучали колеса, поезд безостановочно уносил их вдаль, и в этом ощущении быстрого движения было какое-то острое наслаждение, опьянявшее их еще сильнее, чем поцелуи, ласки и объятия, которым они в течение всего остального пути отдавались без конца.

В Кемпэре начальник станции спросил Жана:

– А вы не встретили вашей тетушки, месье д'Эскарпи?

– Как могли мы встретить ее? Разве она не здесь?

– В том-то и дело, что вы с нею встретились, но не видели ее, потому что поезд мчался слишком быстро. Она уехала в Париж в четыре часа сорок девять минут.

– В Париж! – повторил пораженный Жан. – Вот удивительное происшествие! Слышите, Шоншетта? Тетя Марта уехала!

Шоншетта не отвечала, охваченная радостной дрожью: с самого бегства из Супиза она жила в каком-то сладком сне, и теперь у нее явилась надежда, что вследствие отсутствия тетки это пробуждение наступит еще не скоро. О последствиях своего поступка она в данную минуту не хотела думать; она хотела только одного – быть вдвоем с Жаном сегодня, завтра, всю жизнь!

Они взяли карету и поехали в Локневинэн. Глубокий мрак окутывал окрестности, Шоншетта дремала; Жан смотрел в темноту и мучился угрызениями совести. Остаться в Локневинэне вдвоем с Шоншеттой, принять на себя всю ответственность за похищение девушки – эта мысль приводила его в ужас. До сих пор их внезапное бегство можно было считать легкомысленной выходкой, – такие вещи иногда прощаются молодости; но провести ночь вдвоем с этим ребенком, под одной крышей, – этим можно было навсегда погубить репутацию девушки. Но отступать было уже поздно!

В Локневинэне путешественников встретил один Виктор. Ивонна уехала со своей госпожой, вызванной телеграммой в Бонн, к умирающей сестре. Энергичная старушка, не теряя ни минуты, собралась и уехала, оставив Жану успокоительную записку. Виктор очень обрадовался приезду Шоншетты.

– Ах, дорогая мадемуазель, – сказал он, провожая Шоншетту в ее прежнюю комнату, – так ваш батюшка-все-таки согласился? Если бы вы знали, как мы все за вас молились! И как это хорошо, что вы приехали вместе с мсье Жаном, как жених с невестой! А мадам даже не предупредила нас! Впрочем, это не удивительно: сегодня утром бедняжка была так встревожена телеграммой!