Чтение онлайн

Последние слова он произнес медленно и с нажимом. Поскольку Юлия продолжала молчать, доктор Кукиль продолжил:

— Он это знал. Но и мы знаем: заражение такими инфекциями в большинстве случаев означает смертельный исход, в ходе войны мы уже потеряли десятки тысяч людей. Не хочу приписывать вашему мужу попытку свести счеты с жизнью. Вполне возможно, он всерьез верил, что откроет сыворотку против этой инфекции. И что он, как многие ему подобные фанатики от медицины или герои — назовем их так, — решил опробовать свое открытие на себе. Вот почему я считаю его осуждение ошибочным: ошибка в том, что его никак нельзя обвинить в членовредительстве ради того, чтобы избежать призыва в армию, тут мы имеем дело скорее с прискорбным фактом научного промаха. Однако военный трибунал не принимает во внимание подобные факты. Факт остается фактом — ваш муж предпринял попытку членовредительства. Именно это и определило исход процесса.

— Но я… я ведь хорошо помню, что буквально не отходила от него, я знаю, что он был на верном пути. Ведь времени у нас почти не оставалось, мы вынуждены были так спешить…

— Я принимаю во внимание и это тоже. Только вот судья не принимает. Я ведь уже говорил вам — пока что эффективных средств против этого вида инфекции не существует. И сомневаюсь, что ваш муж при всей его одаренности способен в одиночку подарить миру гениальное открытие, совершить которое на протяжении многих лет тщетно пытаются десятки и сотни ученых многих стран. Именно это я и изложил суду. Таково мое глубочайшее убеждение. И какой для меня резон способствовать тому, чтобы ваш муж оказался в штрафном батальоне? Кстати, вы подавали ходатайство об обжаловании?

— Подавала, — ответила Юлия.

— И что?

— Мне сказали — это был офицер СС — мне сказали, что… — запинаясь, объясняла Юлия, будто страшась того, что сейчас выскажет или же вспомнит о том самом офицере СС, — …что если дело Дойчмана будет пересмотрено, то финалом нового процесса будет вынесение смертного приговора.

Наступила томительная пауза. Доктор Кукиль закурил сигарету.

— А почему офицер СС? — спросил он.

В ответ Юлия лишь пожала плечами.

— Что теперь вы намерены предпринять?

Она посмотрела на своего собеседника. На доктора Кукиля глядели широко раскрытые, темные глаза.

— А разве ничего нельзя сделать? — дрожащим голосом едва слышно спросила она. Поднявшись, женщина обошла столик и схватила доктора Кукиля за рукав. Он беспомощно продолжал сидеть, не в силах противостоять этому напору воли, энергии и отчаяния.

— Вы можете сделать, вы можете предпринять, несомненно, можете. Прошу, умоляю вас, сделайте — ведь все зависит от вас и только от вас, я знаю, чувствую это! К кому еще мне обратиться, как не к вам? Вы можете сколько угодно говорить, что, мол, это ошибка, что он вернется, но — сделайте хоть что-нибудь! Пожалуйста!

Он попытался успокоить Юлию, но понимал, что все это без толку, что она отказывалась верить в то, что Эрнсту конец, что ничего для него уже сделать было нельзя после того, как за ним захлопнулся шлагбаум штрафного батальона. И они стояли друг против друга, и он сказал, что, дескать, ничем не сможет помочь ее мужу, тут же вновь подумав о ее красоте, той красоте, которой не наслаждаешься, а почитаешь, которую боготворишь, красоте, которая в горести не увядает, а, напротив, расцветает, — и тут мелькнула едва заметная, но цепкая мысль: ему уже оттуда не вернуться. И тогда…

— Нет, — сказала Юлия после паузы и стала смотреть на него, сквозь него, для нее уже не было ни этой гостиной, ни сидевшего здесь человека, вдруг напряженно подавшегося вперед и вперившего в нее странно-взволнованный взор. — Нет, — повторила она, — возможность есть. Я ведь не пропустила ни одного его опыта. И у меня остались все его записи. Я продолжу начатое им. Повторю все эксперименты. И, если потребуется, я готова повторить эксперимент на себе. Я…

Но она же обрекает себя на верную гибель!

— Ради всего святого! — воскликнул доктор Кукиль. — Я… я докажу, что он был прав. И тогда можно будет вытащить его оттуда, и он сможет продолжить работу. Потом…

Осекшись, доктор Кукиль в ужасе посмотрел на стоявшую перед ним женщину.

— Прошу извинить, но я лучше пойду, проводите меня, — сказала Юлия.

В тот вечер, когда Юлия Дойчман чуть ли не бегом, словно за ней гнались, ворвалась к себе домой, сбросила на спинку кресла пальто, второпях прошла в расположенную в смежном помещении лабораторию мужа, накинула на себя белый халат и стала приводить в порядок разбросанные записи, в лагере «Фридрихслуст» под Познанью, месте постоянной дислокации 999-го штрафного батальона, происходило следующее.

Обер-лейтенант Вернер, командир 1-й роты, верхом на лошади скакал по плацу: уныло-темный силуэт всадника в накинутом на плечи форменном дождевике. Конские копыта поскрипывали по гравию. Вернер собрался к своей приятельнице — польке немецкого происхождения и владелице имения, несмотря на молодость, уже вдове: муж ее погиб во время польской кампании.

Обер-фельдфебель Крюль в каске шагал через казарменный двор, перемахивая лужи или вдруг останавливаясь и глазея на небо. Скорее всего, он собрался в спальные помещения рот — предстоял еще один каждодневный спектакль, их осмотр.

Обер-лейтенант Обермайер, проводив его взглядом, отвернулся, опустил светомаскировочную штору, на ощупь пробрался через комнату, зажег свет и секунду или две стоял, щурясь. Потом налил себе полстакана крепкого коньяку и одним глотком выпил. Обермайер решил в этот вечер напиться. А в спальных помещениях дожидались прибытия дежурного унтер-офицера, пытаясь угадать, какой кубрик у него на очереди.

Как, впрочем, и следовало ожидать, выбор обер-фельдфебеля Крюля в тот вечер пал на кубрик, где разместилась четверка вновь прибывших.

Крюль начал с того, что обнаружил на полу под последней койкой камешек, вернее, просто довольно крупную песчинку. Зажав ее между большим и указательным пальцем и брезгливо оттопырив при этом остальные, он без слов бросил ее на пол. Никаких комментариев не последовало — обер-фельдфебель словно воды в рот набрал.

Затем он, поставив перед одной из тумбочек табуретку, несколько раз повозил пальцем сверху по тумбочке, но пыли на ней не обнаружил. Обнаружить ее удалось только на потолочной балке и на оконной раме. Подойдя к вытянувшемуся в струнку дневальному — им был экс-обер-лейтенант Штубниц, которому уже сегодня досталось от Крюля на дворе, — он грязным пальцем прочертил у него на лице несколько аккуратных квадратиков — на щеках, на лбу, на носу. И все это проделывалось молча. В кубрике царила тяжкая, напряженная, парализующая тишина, был слышен лишь звук шагов обер-фельдфебеля Крюля да его презрительное фырканье. Никто не решался даже пальцем пошевелить — двадцать два человека лежали на койках, если можно так выразиться, по стойке «смирно» — руки по швам, натянув отсыревшие одеяла до подбородка и дожидаясь неизбежного. Из угла доносилось хриплое надсадное дыхание астматика рядового Райнера, некогда доктора Фридриха Райнера, мюнхенского адвоката, с 1939 по 1943 год — заключенного концентрационного лагеря Дахау, с весны 1943-го помилованного и переведенного в 999-й штрафбат. Убедившись, что дневальный разрисован вполне достойно, Крюль приступил к осмотру тумбочек. Из первой он выбросил на пол только нательное белье, из второй все, что было внутри, третья и четвертая остались в неприкосновенности, из пятой на пол полетело снова нательное белье, шестую постигла участь второй. Все описанные действия совершались без единого комментария. Седьмая тумбочка принадлежала новичку Карлу Шванеке. Открыв ее, Крюль невольно отпрянул: внутри царил хаос. Катастрофа. Единственное, что размещалось в жалком подобии армейского порядка, так это фотографии обнаженных девиц изнутри на дверце.