Штрафбат
Шрифт:
— Устояли на позициях?
— Устояли…
— Гм-да… — кашлянул генерал Чепуров и поднялся, пошел к двери. В дверях обернулся, буркнул: — Продолжайте, продолжайте…
— С какой целью взяли в батальон священника? Это как объясните? Чтобы он антисоветскую пропаганду вел?
— Бог с вами, гражданин следователь, какую антисоветскую пропаганду? Прибился он к батальону — ну не гнать же его взашей? А сражался он, дай бог всякому… геройски сражался. Никакой пропаганды я от него не слышал.
— Опять лжете! Начальник особого отдела дивизии майор Харченко лично слышал, как он читал солдатам то ли Библию, то ли черт знает что!
— Но Библия — это же не пропаганда против советской власти?
— Религия — опиум для народа! — рявкнул следователь и стукнул кулаком по столу. — А вы что в батальоне развели?! Церковные службы? Послушали поповские проповеди и девчонок насиловать пошли! И не имеет значения, мертвые они на данный момент или живые!
— Как не имеет значения? — поднял голову Твердохлебов. — Да они ж… они…
— Хватит! Я вашей демагогии достаточно наслушался! Лучше садитесь и пишите.
— Что писать?
— Кто изнасиловал девчонку, кто рассказывает антисоветские анекдоты, кто мародерствует — все пишите…
— Я этого писать не буду, — Твердохлебов покачал головой.
Следователь долго молча смотрел на Твердохлебова, постукивал карандашом по столу, потом проговорил:
— Я не люблю, когда на подследственного оказывают физические методы воздействия, но если меня к этому вынуждают… придется прибегнуть…
— Да что ж… — Твердохлебов опустил голову, с силой сжал кулак, так что хрустнули суставы. — Чему быть, того не миновать…
Новое пополнение штрафного батальона выстроилось на небольшой поляне в глубине передовых позиций. Семнадцать «стариков» стояли в шеренге рядом. Майор Харченко окинул строй взглядом, затем посмотрел на стоявшего рядом с ним среднего роста человека лет сорока, в шинели без погон.
— Внимание, штрафники! Вот ваш новый комбат — Головачев Андрей Сергеевич.
— А Твердохлебов где? — спросил кто-то из строя «стариков».
— Кто спросил? — мгновенно отреагировал Харченко.
Строй молчал.
— Кто спросил?! — повысил голос Харченко.
Строй молчал.
— Неужто такие пугливые? — усмехнулся Харченко.
— Ну, я спросил, — вышел вперед Балясин: — Ротный Балясин.
— Переживаете за Твердохлебова? — спросил Харченко.
— Я переживаю.
— Вот тебе лично я и отвечу. Твердохлебов арестован за развал дисциплины в батальоне, за антисоветскую пропаганду, за мародерство, за изнасилование девушки. Достаточно?
— Нет, гражданин майор.
— Чего недостаточно?
— Я ничего не понял, — отвечал Балясин.
— Не понял? Та-а-ак… Кто еще не понял, шаг вперед.
Все семнадцать человек шагнули вперед.
— Следом за Твердохлебовым хотите загреметь? Это устроить — раз плюнуть. Эй, священник, как тебя?
— Отец Михаил.
— Я спрашиваю, как твоя фамилия, имя и отчество! — разъярился Харченко.
— Менделеев Тимофей Александрович.
— Ишь ты, какая знаменитая фамилия, — усмехнулся Харченко. — Почему одет не по форме?
— Не дают, гражданин майор. Интендант сказал: нету, ходи в чем ходишь.
— Вот за это Твердохлебов и сидит. За ваши грехи.
— Наш главный грех, что не подохли вместе со всеми, — проговорил Балясин. — В следующем бою, будьте уверены, поляжем.
— Ты что, следом за Твердохлебовым захотел? — после паузы спросил Харченко.
— А нам все равно, где подыхать, — раздался из строя голос.
— Кто сказал? — вновь встрепенулся Харченко.
Из строя вышел Глымов, отрапортовал:
— Ротный Глымов.
— Слышал про тебя, слышал, — покивал Харченко. — Значит, все равно, где подыхать?
— Абсолютно, — спокойно ответил Глымов.
Харченко подошел вплотную к Хлымову, проговорил, дыша в самое лицо:
— Здесь, на фронте подыхать будете. Хоть какая-нибудь польза будет родине от ваших поганых жизней.
— От наших хоть какая-то польза будет — от твоей никакой, гражданин майор.
— Ты-ы! — Рука Харченко лапнула кобуру пистолета, но остановилась. — Ты постарайся подохнуть побыстрее, Глымов. Или я тебе помогу.
Харченко отошел к строю всего батальона, глянул на нового комбата Головачева:
— Приступай к командованию, комбат. Со священником сам разберешься.
Окровавленный Твердохлебов лежал на полу. Старший сержант в гимнастерке с закатанными по локоть рукавами окатил его водой из ведра. Твердохлебов открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо следователя Курыгина:
— Ну как, будем писать признание?
— Не понимаю, в чем я должен признаться, — прохрипел Твердохлебов.
— Все ты понимаешь, змей проклятый, — процедил следователь. — Долго ты еще мучить меня будешь, сволочь?!
Твердохлебов не ответил, закрыл глаза.
— Посади его на стул, — приказал следователь Курыгин.
Старший сержант с трудом поднял грузное тело Твердохлебова, подтащил к стулу, усадил. Но едва отпустил, комбат стал заваливаться на бок, и старший сержант еле успел подхватить его.