Чтение онлайн

Ворча себе под нос, Адмирал вернулся к домикам. Он вошел в свою комнату, швырнул пилотку на стол, шумно передвинул стул и включил приемник на полную громкость, как всегда не считаясь с тем, что соседи отдыхают. Охваченная войной Европа безмолвствовала, но какието неизвестные станции Америки или, может, Испании передавали джазовую музыку. Не в силах ни за что приняться, Адмирал стал кружить по комнате. Потом закурил сигарету, но с отвращением отбросил ее после первой затяжки. Он не чувствовал больше медового аромата английского табака, и временами ему становилось больно дышать. Он задыхался теперь от малейшего напряжения. "Я слишком много курю", - сказал он себе. И тут же пожал плечами. У него по крайней мере была хоть эта радость в жизни, а вот штурман, который курил немного...

Адмирал вдруг ощутил себя какимто беззащитным. Мир становился для него слишком сложным. Почему штурман уцелел в ночь, когда случилась катастрофа? "Он тоже должен был там остаться", - подумал Адмирал. Но тут же спохватился. Штурман хоть несколько дней был счастлив с этой женщиной. Адмирал попытался представить, какая она, и ему захотелось познакомиться с ней, чтобы спросить, действительно ли штурман страдал изза своего ареста, и чтобы узнать истинную цену этой отсрочки. "Если бы я не ушел в

ту ночь, когда он отправился к Лебону, - проворчал Адмирал, - он не полетел бы с этим типом..."

Да, в этот день дружба его оказалась не на высоте. Он недостаточно серьезно отнесся к конфликту между штурманом и Люсьеном, он не уследил за единственным товарищем, которого любил, и все же он никак не мог понять, почему, отказавшись лететь с Ромером, штурман выбрал пилота, который не видел огней. И он снова упрекнул себя за то, что не вмешался. В ночь, когда все решилось, он вернулся поздно, и о происшедшем узнал на следующее утро, но штурман уже значился в приказе и должен был лететь с экипажем Лебона. Иначе он забрал бы штурмана к себе, все бы устроилось, и, главное, штурман был бы теперь жив.

Адмирал разделся, но, почувствовав укор совести, снова натянул куртку. Через шесть часов после объявления о том, что штурман пропал без вести, вольнонаемные упакуют его вещи и отнесут на специальный склад. Его велосипед повесят за колесо на крюке, вбитом в потолок. Там уже висело столько велосипедов, что этот барак гражданского персонала напоминал склад велосипедного завода. Короче говоря, все быстро исчезало, а освободившиеся комнаты и кровати передавались новым экипажам или тем, кто на них зарился. Гражданский персонал должен был кончить свою зловещую работу еще до полудня.

Дверь в комнату штурмана была не заперта. Адмирал щелкнул выключателем, и резкий свет залил маленькую комнату со стенами из гофрированного железа. Наверно, перед вылетом штурман лежал на постели: на подушке и на одеяле остались вмятины.

Адмирал робко стал открывать ящики комода. Нужно было забрать разные личные бумаги, которые семьям лучше не получать; оставшиеся товарищи всегда так поступали. Адмирал приподнял стопку нижнего белья и красивую летную форму с двумя золотыми нашивками, которую штурман надевал, когда получал увольнение. Больше ничего тут не было. Комната была. совсем голой. И такой скромной, такой бедной, что у Адмирала сжалось сердце. Печка догорела. Только на столе около умывальника рядом с книгами валялись письмо и небольшая бандероль, которые оставил здесь дневальный, разнося вечернюю почту. На том и другом адрес был написан одинаковым женским почерком и стоял штемпель: Саусфилд, Йоркшир.

Адмирал нахмурился, кровь отлила у него от лица, и шрам стал совершенно белым. Он положил книги на место, потом разорвал тонкий шпагат и вскрыл бандероль. В ней лежал гладкий серебряный портсигар с монограммой АР, который он часто видел в руках у штурмана; угол портсигара был помят.

Адмирал положил его на стол, взял письмо и в нерешительности повертел в руках. Потом медленно разорвал его и вместе с оберткой бандероли сунул клочки в карман. Он потушил свет и вышел. Вольнонаемным не составит большого труда вычеркнуть штурмана из списка живых.

Задержавшись на пороге барака, Адмирал взглянул на небо, которое внезапно нахмурилось. Потом вернулся к себе.

1953