Чтение онлайн

— Скептик ты, Илья.

— Есть немного, — согласился он.

— Где же могила французской графини?

— Похоже, в Старом Крыму. Правда, она не сохранилась. Краевед, с которым я подружился, утверждает, что Жанну де Ламотт похоронили на армяно-католическом кладбище. Когда-то оно примыкало к церкви, которая сейчас разрушена. Позже по кладбищу проложили автомобильную трассу, и останки графини якобы покоятся под ней.

— А надгробная плита была?

— Судя по всему, была. Впервые ее будто бы отыскали в 1913 году и даже сфотографировали.

— Можно ли раздобыть этот снимок? — загорелся я.

— Он пропал бесследно, — разочаровал меня Томашин. — Вероятно, сгорел во время революции или гражданской войны. Словом, нет его. Остались описания плиты, но я не поручусь за их достоверность. По слухам, графиня сама заказала себе надгробие еще при жизни. Там был выбит крест, какой-то сложный вензель в стиле рококо и ваза с грубым орнаментом.

— Без надписи?

— Про надпись ничего с уверенностью сказать нельзя. В этой истории сплошные белые пятна.

— Это все?

— Почти. Краевед утверждает, что могилой загадочной графини еще в конце девятнадцатого века заинтересовался некий господин Луи-Алексис Бертрен, француз по происхождению, а по профессии — инженер по строительству железных дорог. Он приехал в Крым по работе и воспользовался случаем посетить кладбище, где похоронили де Гаше. Ему вызвался помочь армянский дьякон. Вместе они дотемна бродили по заросшему сорняками кладбищу, но искомую надгробную плиту не обнаружили. Сам Бертрен писал в своих воспоминаниях, что надписи на могилах были уничтожены дождями и постоянными морскими ветрами из Феодосии, которые дуют на плоскогорье. Только на нескольких плитах под слоем мха удалось разобрать буквы и даты.

— И что же? — не утерпел я.

— Неувязочка выходит, — вздохнул детектив. — Если уже тогда надгробные изображения и надписи были практически стерты, то как их могли видеть позже, в 1913 году?

Я молчал, обдумывая его слова.

— Какая же плита попала на снимок 1913 года? — недоумевал он. — Это могла быть фальшивка. Но и она исчезла. В последний раз плиту видели в конце тридцатых годов. Время лихое, сами знаете. Людей другое занимало: как бы на Колыму не загреметь или того хуже, под расстрел не попасть.

— Ну да…

Он говорил, я слушал. Ни одной толковой идеи в голову не пришло. Черные копатели искали могилу и обломались. Это подтвердил Сим. В это же уперся посланный мной в Крым частный сыщик. На что я надеялся?

— Как насчет домика, в котором доживала последние годы и скончалась графиня де Гаше? — вяло осведомился я.

— Он давно разрушен. Никто не может точно указать место, где он находился. Кстати, забавная подробность: странная француженка одевалась и раздевалась в запертой комнате. Принимая ванну, она не подпускала к себе служанок. То же табу касалось и докторов. Госпожа де Гаше не обращалась к врачам! Ни под каким предлогом! Догадываетесь, почему?

Я замялся, вспомнив шрам под ключицей Анны.

— Она тщательно скрывала клеймо, поставленное ей палачом на Гревской площади, — ответил за меня Томашин. — Вероятно, она пыталась его вывести всяческими способами, но потерпела неудачу. Никто не должен был видеть знака, уличающего Жанну де Ламотт. Домысли и сплетни остаются домыслами и сплетнями, пока нет прямых доказательств. Графиня де Гаше запретила раздевать и обмывать себя даже после смерти и приказала похоронить ее в той одежде, в которой она скончалась. Говорят, пожилая армянка, которая выполняла в доме грязную работу, ослушалась госпожи и все-таки обмыла ее…

— Можешь не продолжать, — оборвал я сыщика.

Вытравить след от клейма в те времена не представлялось возможным. Он был на теле покойницы, и служанка его видела. Шила в мешке не утаишь.

В этот момент скрипнула дверь, я торопливо вскочил и выглянул из комнаты, чуть не сбив с ног собственную родительницу в ночном пеньюаре и стаканом в руке.

— Боже! Нико! — отшатнулась она. — Ты еще не спишь?

— Ты подслушивала?

— Я ходила за водой, — с оскорбленной миной промолвила она. — Хотела принять снотворное.

— И по дороге заглянула ко мне?

Матушка решила не отрицать очевидного.

— Я услышала твой голос… и подумала, что тебе нехорошо, — призналась она. — Ты разговаривал сам с собой. Это ненормально, сынок.

— Я говорю по телефону. Вот, видишь?

Я показал ей мобильник в руке. В трубке звучали гудки. Похоже, я машинально нажал на кнопку отбоя…

В сущности, детектив не узнал в Крыму ничего нового, за исключением нескольких незначительных мелочей. Я щедро расплатился с ним за поездку и поручил возобновить слежку за Анной Ремизовой.

Я хотел узнать о ней все! И понимал, что это невозможно. Я отдавал себе отчет, что она опасна. Но меня продолжало тянуть к ней. Животный магнетизм, вот как это называется. Она воздействовала на мою подкорку, на мое подсознание наконец.

Сестра! Если бы отец догадывался, к чему он меня подталкивает! Еще один факт не давал мне покоя — бубновый туз, обнаруженный под сукном кипарисового ларца. Кто положил его туда? Отец? Дед? Или дед деда?

— Сколько лет этому кипарисовому ларчику? — вскользь спросил я у матери.

— Какому ларчику?

Я показал ей шкатулку с дедовыми наградами и замер в ожидании ответа. Она взяла ларец в руки, повертела, не открывая.

— Понятия не имею, откуда он взялся. А что там внутри? — она приподняла крышку. — А, вспомнила! Это же ордена и медали свекра, твоего дедушки. Он прошел всю войну и умер от ран уже после победы.

— Я знаю. Я нашел шкатулку в нашем домашнем сейфе.

— Где же ей еще быть? Отец хранил в сейфе все самое ценное. Я туда не заглядывала. Я не умею открывать сейф.