Чтение онлайн

– Это кто тебе такое сказал?

– Молодой барин.

– Вот же сволочь, – с чувством сказал Поп. – Нет, все наоборот. Во всяком случае, в нашей губернии. Ах сволочь! – Он строго посмотрел на Шустрого, а потом на Пацана. – Я этого не говорил.

Шустрый и Пацан кивнули одновременно.

– Езжай, езжай в свое басурманство. Если хочешь … тфу ты … И женись ты на дуре этой зловредной, иначе нехорошо ведь! Грех! Крести ее в свою басурманскую кахволическую веру и женись, прошу тебя. Всё! Я пойду пока попадью колотить, в разум приводить, иначе она завтра всем разболтает. Она и так разболтает, но поколотишь – может и не сразу опомнится. Ты этого ему не говори! … А, уже сказал? Эх … Всё. Чтоб я вас здесь не видел больше никогда. Всё, всё!

Он замахал на них руками.

Шариот Попа действительно шёл, в отличие от гига, очень гладко, молодая лошадь бежала легко. Заехали домой. Шустрый велел всем сидеть в шариоте. Полянка запричитала было, и Шустрый, перепугавшись, что кто-нибудь услышит, ляпнул ее по щеке.

Взяв остатние деньги, съестное, и кое-что из своего столярного инвентаря, Шустрый снова погнал лошадку вперед – но придержал поводья шагов за сто до барской усадьбы.

– Я сейчас вернусь, – сказал он Пацану. – Если маман откроет рот, запихай ей туда что-нибудь, ватрушку, что ли. И следите, чтобы Малышка не запищала.

В саду никого не было. Подобрав с земли камень потяжелее, Шустрый подошел тихо к столу, положил на него пятнадцать денариев, и придавил сверху камнем.

Первым делом допросили всех дворовых, потом перешли на селян, и выяснилось, что многие были свидетелями ночного визита Шустрого к Попу, и свидетели эти охотно делились информацией, приукрашивая и уточняя наглый и злостный поступок Шустрого, и делали далеко идущие предположения.

Сынок явился к Попу, а тот, защищаясь нападением, стал ругаться сразу после приветствия.

– Сколько ж можно терпеть басурмана у нас! – ругался Поп. – Сил же никаких нет, вражья сволочь живет на нашей земле! Не бывать этому! Скоро к самому государю в палаты влезут!

– Земля не «наша», а моя, – заметил Сынок. – Вы ему денег дали?

– Помилуй, барин, как же не дать. Я бы всё отдал, чтобы он отсюда убрался! Грех это! Несносный басурман совратил бабу и жил с нею, как ни в чем не бывало! Он бы и с мужчиной бы жил в содомстве, если бы остался!

– В содомстве, святой отец, мужчины живут в столице, да еще на позициях, а не в глуши. И в каком же направлении они поехали в твоём целомудренном шариоте, святой отец?

Поп подумал и сказал:

– Туда, знамо. За горы.

И показал рукой на восход.

– Туда? – удивился Сынок. – На прииски, что ли? Обильна златом Земля Ермакова? Не завирайтесь, отче.

– Не веришь – не спрашивай, – отвечал скандальным басом Поп. – Я говорю – туда, значит – туда! Что ж я, врать, что ли, буду! Пред Господом Нашим!

– Я не Господь Наш, что вы, батюшка, я всего лишь местный помещик.

– Не богохульствуй! Господь везде, все видит, все слышит. Как же мне и врать-то пред Ним, душу свою губить – ради чего? Ради басурмана?

– Душу губить – да, не с руки, – задумчиво сказал Сынок, глядя на Попа. – Не знаю почему, но мне кажется, батюшка, что вы хотите ее, совершенно напротив, таким образом спасти. Это похвально, но позвольте вам заметить, что ложь ваша является, при всех богоугодных намерениях, государственной изменой. На Страшном Суде вас могут и помиловать, до него далеко, многое может перемениться, а вот на суде государственном к вашим художествам вряд ли отнесутся благосклонно, ибо время нынче военное. Вы покрываете заведомого врага, возможно лазутчика. Жизни вас не лишат, ибо за вас может вяло заступиться Синод, но каторга вам светит – это уж точно. Я бы мог за вас замолвить слово, у меня много хороших знакомых в известных местах, но сделаю я это только в том случае, если вы скажете, какой дорогой встал на путь фужетивный наш столяр с инфернальным семейством своим. Нет, на восход не нужно мне тут заново показывать, не поверю. А верных дорог у нас тут только две – на запад и на юго-запад. Какую же из них избрал он, скажите, будьте добры.

Попу было очень страшно, но, во-первых, Сынок преувеличивает насчет государственного суда, а во-вторых, он действительно не знал доподлинно, в каком направлении поехал давеча Шустрый.

– Вот тебе крест – не знаю, – сказал он. – Это чистейшая, самая святая правда на свете.

– Не знаете.

– Не знаю.

– Ну и черт с вами.

Через час Поп, сидя у себя в горнице, пил малыми дозами прозрачный горячительный напиток, закусывая его малосольными огурцами и время от времени хватаясь за голову, а попадья ему выговаривала:

– Вот ты наворотил. Ну, я за тебя вступаться не буду. Ишь чего придумал! Ты о семье-то подумал? А? Что немилость и на нас упадет? О детях подумал? Ни о чем ты не подумал!

– Умолкни, проклятая, – отвечал Поп, выпивал залпом, и снова наливал.

Если не знаешь точно, куда ехать, а знаешь только приблизительное направление; если кругом опасность, и неизвестно, где ее больше, где меньше; если разбойник ограбит, жандарм арестует, а простые жители, завидя, могут сдать жандарму просто так, без всякой для себя выгоды окромя возможности позлорадствовать всласть – выбирать нужно где теплее. А теплее – это к югу. Шустрый, человек практический, наверняка выбрал юго-западную дорогу. Так решил Сынок, седлая скакуна.

Купить у соседа. Так посоветовал Шустрый. Цена та же, побочных расходов, возможно меньше.

Много ты понимаешь, Шустрый! Не с руки мне сейчас к соседу ехать. Да и негоже человеку твердому и принципиальному решать заново то, что уже решил ранее.

И Сынок, сложив бумаги в портмоне, полетел по юго-западной дороге.

Велики просторы, амичи, и редки на этих просторах селения, городки и городища, постоялые дворы, ехать нужно долго. От городка к городку перебирался немой столяр с семьей, спал урывками в шариоте, будя Пацана и отдавая ему поводья. Полянка охала, Малышка часто плакала.

Полянка говорила, что чем так страдать и мучиться, лучше было ей «поехать в актрисы». Ну, помыкались бы без нее год-другой, а там глядишь и вернулась бы она. Пацан стал ее стыдить, она огрызалась, а затем Шустрый с помощью пацана объяснил ей, что за актрисы и почему. Пацан, для которого «все это» было не меньшей новостью, и до которого дошло наконец значение слова «бордель», был поражен. А Полянка сказала, что и это не очень страшно, ну и подумаешь, притерпелась бы, а теперь вот она кашляет, потом заболеет и издохнет по милости «всех», и ничего в этом нет хорошего, сколько не ищи.