Чтение онлайн

Подошел не спеша, вальяжным покупательским шагом. Для порядка лениво скользнул взглядом по товару: пустые коньячные флаконы «Ахтамар», грязная синтетическая комбинация, сломанный будильник «Янтарь», книга. По виду — старая: истертый переплет темной кожи, в обрезе — растрепанные бурые листы. Присел, взял в руки — тяжелая; отряхнул снежинки с задней крышки переплета, обнаружив там крупные пупырышки жуковин; расстегнул застежку. Раскрыл и обомлел.

По рыхлой сливочно-желтой бумаге в причудливых прозрачно-коричневых потеках густо бежали красные и черные буквы. Старорусский текст лежал на страницах ровными прямоугольниками, слова лепились друг за другом плотно, без пробелов. Нижние углы листов были захватаны и потемнели, на них были отчетливо видны тонкие линии верже. От бумаги густо пахло пылью и еще чем-то сладковатым, приторным.

Конец семнадцатого века? Старообрядческая перепечатка восемнадцатого? Кое-что из институтского курса истории книгопечатания Серегин еще помнил. Негнущимися — не то от мороза, не то от волнения — пальцами листнул в самый конец, на страницу с колофоном: гостеприимно распахнутые городские ворота, украшенные тремя зубчатыми башнями — герб города Кракова. Сверху две буквы — S и V: инициалы типографа. Одна тысяча четыреста девяносто первый год.

Серегин захлопнул книгу и положил на снег. Встал. Постоял. Снова присел и взял в руки.

Быть этого, конечно, не могло. S и V — Швайпольт Фиоль, основатель славянского книгопечатания. За семьдесят три года до Ивана Федорова напечатал книги на русском языке. Сохранилось из них в мире несколько десятков экземпляров. И один принесла сегодня на новоподрезковскую «блошку» старуха в дурацкой спортивной шапочке. Бред.

Очень умелая подделка, первосортная липа? Изготовленный лет сто назад и тогда же искусно состаренный экземпляр, по неизвестной причине провалявшийся на каком-то чердаке до сегодняшнего утра? Даже в этом случае вещь была редкая, удивительная.

Ладони потеплели. Серегин водил пальцами по шершавым листам, по бугристой коже переплета в мелких трещинах. Выпускать Швайпольта из рук не хотелось. Ну вот, уже и окрестил книгу.

Поднес к лицу, рассмотрел пару листов на просвет: у внутреннего края четко проступал замысловатый рисунок филиграни, похожей на восходящее солнце.

— Сколько? — хотел спросить у старухи, но во рту пересохло; откашлялся, наконец, выдавил сипло: — Сколько?

— Тысяча, — внятно произнесла старуха, не открывая глаза и продолжая неподвижно сидеть на замызганной тележке, как на троне.

Подделка такого класса стоила косарей двести. Может, больше. А оригинал?..

— Забираю за девятьсот, — Серегин, одной рукой прижав Швайпольта к груди, второй вытащил из кармана купюры, протянул, не глядя.

Рядом прогрохотал поезд.

— Тысяча.

Продолжая держать на весу руку с деньгами, Серегин поднял взгляд на бабку: неподвижное лицо — как нарост чаги на дереве, грязный петушок малиновым гребнем свесился набок.

— Хламьем торгуешь, бабуля. Здесь и цен таких не бывает.

Старуха протяжно зевнула, показав горстку стертых зубов.

Серегин выгреб из кармана мелочь, пересчитал.

— Девятьсот одиннадцать рублей, — сказал угрожающе. — Девятьсот одиннадцать рублей — это же черт знает какие деньги, бабуля!

Та приоткрыла глаза, мутно-рыжие, безразличные, и Серегину стало не по себе.

— Мое последнее слово, — постарался он произнести как можно более равнодушно и встал с корточек, будто собираясь уходить. — Больше не дам.

— Тысяча, — упрямо повторила старуха в третий раз, глядя мимо Серегина.

Сделав над собой усилие, он уронил Швайпольта обратно на снег. Запихнул деньги в карман пуховика. Отвернулся и пошел прочь. Шел медленно, давая старухе возможность окликнуть его. Думал о том, что в эти секунды снежная влага проникает в драгоценные листы, коробит их — от этого противно свербило где-то в глубине живота. Отойдя немного, прислонился к дереву; сохраняя безучастное лицо, обернулся, будто невзначай. Бабка опять дремала. Швайпольт валялся у ее ног, наполовину утонув в снегу.

И тут появились эти двое. Обычные вернисажные барыги мелкого пошиба: припоздали к разгару ярмарки, теперь вяло клюют остатки по обочинам; неторопливо вертят носами, тащатся по тропе — к старухе.

Внезапно стало жарко, Серегин рванул ворот пуховика, расстегнул молнию. Вдали свистнула электричка, приближаясь к станции. Вернисажники остановились около бабки. Один ковырнул ногой снег рядом с книгой. Поднял ее, раскрыл. Барыги переглянулись, и Серегин на расстоянии почувствовал, как они внутренне напряглись — сделали стойку. Повернулись к старухе, видимо, спросили о цене. Та прошамкала короткий ответ — Серегин прочитал по губам — «тысяча».

Электричка медленно подползала к платформе. Один из барыг копошился в бумажнике, отсчитывая купюры. Нестерпимо ярко блестело в синем небе солнце.

Серегин резко оттолкнулся от дерева. Бежал легко, красиво. Уже на подлете к вернисажникам почувствовал, что ноги заскользили по льдистой тропинке, понесли его вперед — он просвистел мимо барыг, будто на коньках. Выхватил Швайпольта. Не снижая скорости, прыгнул с тропы в сугроб и рванул к платформе. Как в кино.

Молотил ногами по снегу, рвался к платформе. Слышал за спиной злое пыхтение тех двоих. На бегу сунул Швайпольта за пазуху. Уцепился руками за край перрона, подтянулся, забросил ногу. Почувствовал, как сзади его схватили за пуховик. Лягнул не глядя — раздался треск, затренькала по перрону мелочь, накладной карман остался в руках догоняющих, деньги разлетелись. Увидел, как двери электрички закрываются, а от домика станции бегут дежурные с сосредоточенными и злыми лицами. Метнулся в смыкающуюся щель, двери ударили его по спине и груди. Но влез, протиснулся, упал на холодный и грязный пол тамбура.

Состав вздрогнул и тронулся. В дверном окне проплыли ошалелые физиономии запыхавшихся барыг и разочарованные — дежурных. Серегин, все еще сидя на полу и чувствуя в горле быстрые толчки сердца, нащупал за пазухой твердый кирпич Швайпольта и подумал отстраненно: а старуха-то, верно, по-прежнему спит на тележке — так ничего и не заметила.

Пейзаж за окном ускорился — электричка набрала ход. Серегин встал, кое-как отряхнул грязь с колен. Достал Швайпольта, обтер рукавом, снова вложил за пазуху. Никому не показывать. Не тащить на «Вернисаж», там непременно кинут. Атрибутировать книгу инкогнито у двух разных оценщиков и сбыть по-тихому — тому, кто даст больше. Или отнести прямиком в московский офис «Сотбис», пусть разбираются. Или никому не отдавать, сохранить у себя талисманом, знаком семейного дела, манком для удачи. Сокровенной радостью. Да, пожалуй, именно так. А пожить пока у Ольги с этим ее извиняющимся типчиком…