Чтение онлайн

И начальство Анной Ивановной довольно. Да и откуда недовольству взяться? Везде чисто, медведи сыты, публике отвечает вежливо и не раззява. Такую зверь не цапнет.

Нравилось Анне Ивановне здесь. Только стала задумываться: зачем медведей в клетке держат? И звери зря томятся, и, главное, толку от них никакого. Медведь не корова, что с него возьмёшь. Навоз и тот на свалку увозят. А недавно двух из Америки привезли. Говорят, заплатили дорого, будто своих мало. Видно, из-за ребятишек держат. Придут, нарядные, причёсанные, а сами бледненькие, ножки как лапшинки. Конечно, где им среди машин здоровья взять. Лошадь увидят и то рты раскрывают. А про медведей и говорить нечего.

А как-то вызвали Анну Ивановну в дирекцию. Говорят, учёные приедут — вы их пустите, они у вас работать будут несколько дней. Халат белый выдали. Наденьте, говорят, как приедут, а пока не надо, чтобы не запачкать. Да она и сама бы раньше-то не надела, долго ли замараться.

Их двое пришло. Он и она. Солидные, в возрасте, а с ними всё начальство. Анна Ивановна оробела сначала, подумала, никак сейчас медведей учить будут? А эти двое на стульях перед клетками сели, сетками огородились и показывают медведю кружочки разноцветные и кубики. Анна Ивановна застыдилась: совсем как дети малые. Долго они от одной клетки к другой пересаживались, ничего у них вроде не выходило. Медведи уж сердиться начали, а Потап даже кубик съел.

Всех медведей жалела Анна Ивановна, а Потапа особенно. Тоже пожилой был, а клеткой не тяготился, обвык. Говорят, он блокаду здесь пережил. Хвойную похлёбку ел. Хоть и никудышная еда, но другой ведь не было. Когда бомба упала, всех медведей убило, а у Потапа только клетку разворотило. Он страх где-то пересидел, потом сам пришёл, нашёл обломок своей клетки и успокоился. Натаскал соломки, вырыл яму, так и проспал блокадную зиму. Повезло ему. Зная его биографию, Анна Ивановна всегда его лучше, чем других, кормила. А любил Потап компот и, чуя его, голос подавал ей почти как телёнок.

Как-то подметала Анна Ивановна за барьером, что отделяет посетителей от клеток. День был воскресный, людно и сорно. Люди стоят густо, стенкой. Больше всего возле клетки чёрного медведя, который рядом с Потапом. Чёрный — нахальный, жадный, его Анна Ивановна не любила, Потап его, как соседа, терпеть не мог. Вечно тот жрёт что-то, хрупает.

И сейчас всё гладит лапами жёлтую манишку, шаркает ногой, раскланивается: мороженое выпрашивает. А сыт ведь. Никакой гордости!

Анна Ивановна домела, хотела за стулом пойти — устала. Подумала: «Компот разолью и посижу чуток». Оглянулась — опять бумажки, окурки брошены, пошла снова вдоль барьерчика с метлой: всё публике приятней. Это молодые при публике убирать стесняются.

Вдруг народ заколыхался за барьерчиком, то отхлынет, то на место вернётся. Глянула Анна Ивановна и обмерла. Потап из клетки зад высунул, осторожно вниз спускается, видно, Людка, сменщица, дверцу замкнуть забыла.

Анна Ивановна к Потапу бежит: шажки маленькие, словно кто мешок на ноги надел.

— Ты куда, обуха на тебя нет! — кричит. Хочет зычно крикнуть, как конюх Виктор на взыгравшуюся лошадь, а голос визгливым стал. Близко к Потапу подошла, а барьерчик ему еле до груди доходит. И самое страшное, — не боятся люди Потапа, смеются. А она слова от страху забыла, рукой только машет на людей, будто вслед уезжающим. Да кто её, старуху, послушает, если б начальство было — другое дело. Увидел Потап Чёрного, встал на дыбы и пошёл к нему. Оба лапами машут, ревут, решётка зашаталась, того и гляди, второй вылезет. Отпрянул Потап от решётки, глаза злые. Осатанел Потап в драке. Увидел шланг. Вмиг когтями располосовал в клочья. Вот-вот мять людей начнёт.

За милицией бежать? А как же Потапа без присмотра оставить? Если милиция придёт, разве они его загонять будут? Бомба его пожалела, не убила, а тут пристрелят, опасный ведь он сейчас. Анна Ивановна взяла ведро с компотом, сунула Потапу под морду. А он в ярости не видит, табуретку в щепы разламывает, пихает плечом Анну Ивановну, потом всё же обратил внимание, пошёл за ведром. Как свинья рылом, под дно толкает. У Анны Ивановны халат намок, сладким пропитался. Так до клетки дошли, а дверца-то высоко. Потап к сладкому халату зубами тянется, совсем другой Потап стал, не её это медведь. Глаза красные, морда злая, Анна Ивановна за прут клетки уцепилась, подтягивается. Да где ей себя подтянуть. Люди смеются, кричат: «Пусть спляшет!», «Мишка, попляши!»

Компота почти не осталось, на дне только. Потап уже за рукав халата зубами прихватывает. Сунула она в клетку пустое ведро. Потап не поверил, что пустое, — полез в клетку. Прикрыла Анна Ивановна за ним дверь, защёлкнула замок.

А когда всё сделала, привалилась к клетке и заплакала. И тут замолчали люди. Глядели на неё, всю мокрую, облепленную, как медалями, кругляшками яблок от компота, глядели и не смеялись.

На пустыре, отгороженном от публики зданием медвежатника, Маруся, ползая на коленках, рвала для страусов одуванчики. Старательно обходя крупные красивые цветы, она набрала почти полное ведро.

«Пусть растут, — думала Маруся про себя. — Страусам все равно что есть, красивые или жухлые, было б вкусно».

— Ну что толкаешься? — сказала Маруся и села на траву, выпрямляя затёкшие от долгого ползанья ноги. Поглядела на львёнка.

— Ну что ты, Симба, в меня тычешься, ну что бодаешься, словно козлёнок. Вот отлуплю счас, так отлуплю, чтобы не баловала, — нараспев негромко выговаривала львёнку Маруся.

— Тётя Маруся, где вы?

Рита вышла из-за кустов жимолости и, заикаясь, сказала:

— В-в-вас в-в дирекцию в-вызывают.

— Ты чего заикаешься-то?

— Ищу давно, а вызывали срочно, — смеясь, ответила Рита.

— Тьфу, — рассердилась Маруся, — а я подумала, случилось что. — И, распрямляясь, заворчала: — Шестьдесят лет скоро, а все Маруся — туда, Маруся — сюда, как девочку гоняют.

Рита волокла за поводок не хотевшего идти без Маруси львёнка и думала: «Я бы и гуляла с ним, и возилась, да и не отходила бы от него… Вроде на птичнике вместе с Марусей работаем, к сектору хищных зверей вместе подошли, так Симбе не я, а Маруся понравилась».