Сибиряки
Шрифт:
— Этак и до горячки довести можно…
— С Гордеевым ты не прав, Алексей Иванович. Нельзя так с Гордеевым, — мрачно сказал Танхаев. Его угнетала несправедливость Позднякова к главному инженеру. Много добра сделал Поздняков водителям, хозяевами их сделал, но и Гордеев прав, пожалуй: худа бы не было с техникой, если графики отменить все, целиком на одних водителей положиться…
— Ты меня не мири, Наум Бардымович, — после некоторого молчания сказал Поздняков. — Мириться с рутиной, косностью я не буду, кто бы их ни породил: стар ли, млад ли. Ты вон на что посмотри. — Он подвинул к Танхаеву лист бумаги. — Ведь это опять водителя грабят. Духовно ограбили, теперь вот в карман к нему залезли, сволочи!.. — И появившейся на звонок женщине-секретарю: — Главбуха ко мне!
В кабинет вошел сухощавый, очень сутулый, очень вежливый человек во френче. Видимо, очки мешали ему видеть дальше, и он, морща лоб, смотрел поверх стекол на сурово встретившего его Позднякова.
— Что же вы, подойдите.
— Здравствуйте, Алексей Иванович. — Руки главного бухгалтера, сведенные на животе, заиграли. — Я вас слушаю, Алексей Иванович.
Поздняков молча отобрал у Танхаева лист, положил перед главбухом.
— Читайте!
Очки главбуха бойко забегали по строчкам.
— Все ясно, Алексей Иванович, — не подняв головы, уставился он поверх стекол на Позднякова. — Мы строго по приказу треста…
Черная длинная бровь Позднякова поползла вверх, сломалась.
— Приказов обманывать людей я не знаю.
— Но позвольте!..
— Сколько вы платите водителям за экономию одного литра бензина?
— Пятьдесят копеек, Алексей Иванович…
— А удерживаете за пережог?
— Один рубль… Я могу показать приказ треста…
— Возьмите карандаш и бумагу, — оборвал Поздняков и сам подвинул прибор к главбуху. — Теперь пишите: шофер сэкономил бензина: первого ноября — 10 литров, третьего — 20, пятого — 35…
Карандаш уверенно забегал по чистому листку.
— Сколько же всего сэкономил шофер в ноябре?
— 200… 256… 312 литров, Алексей Иванович.
— Пишите еще: этот же шофер в этом же месяце пережигал: второго — 7 литров, четвертого — 9, шестого — 11…
И снова, но уже не так уверенно, бойко, заходил карандаш. Поздняков бросил:
— Сколько?
— Всего… всего 211 литров, Алексей Иванович. Но ведь причем тут…
— Так сэкономил шофер в ноябре или допустил пережог бензина?
— Конечно, Алексей Иванович… Но ведь мы производим расчет раздельно: за экономию по пятьдесят копеек, за пережог — рубль…
— Я спрашиваю: сэкономил он в ноябре или пережог?
— Сэкономил 101 литр, Алексей Иванович.
— А сколько вы ему выплатили?
— 312 литров по полтиннику — 156, 211 долой 156 — 55… Удержали 55 рублей, Алексей Иванович… Но ведь приказ не объясняет…
Без того жгучие глаза Позднякова засверкали.
— Значит, за экономию 101 литра бензина вы умудрились удержать с водителя 55 рублей, так я вас понимаю?
Человек во френче стал еще меньше ростиком.
— Приказ не объясняет, Алексей Иванович, как выводить расчет: в целом или раздельно…
— Вы или глупец или махинатор! — отрубил Поздняков. — Или я вас переведу в счетоводы или отдам под суд… если еще раз увижу вот это… — Он показал на жалобу шофера. — А сейчас пересчитайте и верните водителям все, что вы у них… взяли. — Не сразу подобрал Поздняков более мягкое слово.
Танхаев, с большим вниманием слушавший разговор, только крякнул.
— Ай-ай, мошенник какой! Вот не думал! — воскликнул он, когда за главбухом закрылась дверь.
— Где ротозеи — там и мошенники, — уже спокойно резюмировал Поздняков. — Кстати, первое — это в твой адрес.
Вечером Позднякова вызвали в обком: секретарь интересовался ходом перевозок, заодно подробно расспросил, как удалось укротить перекат без сильных морозов. Похвалил за транзит.
«Теплов информировал, — вспомнил Поздняков лобастого секретаря качугского райкома. — Груб-груб, а добро ценит…»
Поздняков спустился в вестибюль, к гардеробной, и уже протянул номерок, как вдруг чей-то тихий, взволнованный, до боли знакомый голос позвал его…
Поздняков, забыв о пальто, резко обернулся: перед ним в каких-то двух шагах стояла Ольга. Большие синие глаза ее, поднятые на побледневшего, как мел, Алексея, распахнулись, стали огромными. И были в них радость, и вызов, и мучительный вопрос, и смятение…
— Оля!..
Поздняков шагнул, не взял — схватил протянутую ему тонкую руку, не отрывая глаз от посветлевшего в слабой улыбке лица Ольги.
— Ну здравствуй, Алеша. Вот где мы встретились…
Алексей не отпускал сильную, так хорошо когда-то знакомую ему руку. Сердце его продолжало стучать отчетливо, часто. Да, это была она, Ольга…
— Что же мы… Ты одеваться, Оля?
— Так неожиданно. Даже не верится, что это ты, Алеша…
…Несколько минут они молча шли улицей. Черная легковая машина, приотстав, двигалась следом. Поздняков искоса украдкой следил за Ольгой. Теперь она казалась спокойной… именно казалась: он видел, как по щеке ее медленно скатилась слеза. Ольга плакала. Плакала, не замечая ни собственных слез, ни встречных прохожих, иногда вежливо и участливо здоровавшихся с нею. Поздняков осторожно взял ее руку.
— Оля… что с тобой? Успокойся…
Ольга на мгновение подняла на Позднякова влажные глаза, зло усмехнулась:
— Да? Разве это заметно?
— Но ты же плачешь, Оля.
— Ты очень внимателен, Алеша. Давно ли ты стал таким чутким?
— Оля!.. — тон ее живо напомнил Позднякову его прежнюю Ольгу: то нежную, ласковую, то вдруг резкую, злую. — Ну зачем ты так говоришь, Оля?
Червинская нервно дернула плечом, отняла руку.
— Ну что ж, прости, пожалуйста… ты ведь не терпишь колкостей…