Сибиряки
Шрифт:
— Что это, Семен Петрович?
— Как тебе… Помнишь, мы на ледянке муку возили? Сколь последний раз в Жигалово свезли?
— Три тонны девятьсот семьдесят килограмм, Семен Петрович.
— Верно! А положено сколь?
— Три ровно.
— Тоже верно. И ведь рессорки не лопались, и моторчик не подводил… Значит, что? Машина ЗИС — она не три, а все десять увезти может, но кузов мал и нельзя весь груз на один задок вешать. Надо ей еще пару колес, одну ось, значит. Вот и надумал я, Ваня Иванов, не прицеп, не длинномер, а вроде как полуприцеп сделать… Да ты после с Рублевым сам поймешь все. Пускай он с папашей своим попробует сделать. Он, Рублев-то, человек хваткий, хорошее враз примет и испытать не поленится. Так ты передай ему, сынок.
Воробьев закрыл тетрадь, свернул трубочкой, перевязал тесемкой и отдал Ване.
— Передам, Семен Петрович. Я завтра в Качуг поеду…
— И лады. А за подарок спасибо. Знатный подарок. Я теперь будто и не один буду, — погладил он мефистофельскую головку.
Глава двенадцатая
К концу марта на ледянке появились первые лужицы. Машины вихрем проносились по взмокшему льду, колесами разбрызгивая в обе стороны талую грязную воду. Сугробы обочин заметно осели, поблескивая на солнце мелкими, что битое стекло, льдинками. У берегов подтачивали почти метровый лед теплые ключи-ржавцы. Весна чувствовалась повсюду. Хвойные леса на ленских берегах сбросили с себя снежный покров и почернели, готовые сменить старую хвою, а в воздухе заносились стрижи.
Прошло еще несколько дней, и ледяночку развезло так, что ездить стало почти невозможно. Автомобили возвращались из рейсов сплошь забрызганные водой. Шоферы шутили:
— Ездим как на моторках, братцы!
И действительно, вода местами достигала подножек кабин, и машины, разрезая ее, двигались, как моторные лодки. В таких случаях водители для безопасности открывали настежь обе дверцы, чтобы в любой момент можно было выскочить из кабины. Там же, где лед был покрыт снегом, стало опасно даже ходить: лед в этих местах ноздрился и делался таким рыхлым, что стоило ударить по нему палкой, как она, легко пробив насквозь ледяную толщу, уходила в воду. Вода появилась и у берегов, и лед свободно плавал на поверхности Лены.
Трудный план зимних перевозок в Жигалово был давно перекрыт, транзит опустел, и грузы подхватывались, как на перекладных, прямо с тракта. Из Иркутска везли уже то, что намечалось оставить до новой ледянки.
Но вот закрылись крепкие автопунктовские ворота, лег поперек тракта тяжелый шлагбаум. Автопункт начал пустеть. Уходили в Иркутск машины, уезжали бригады ремонтников. Опустела и залитая грязной водой ледяночка. Грузно и одиноко торчали теперь забытые всеми оставленные посреди Лены засохшие вешки-елочки.
А вскоре тронулся лед. Оторванный от берегов, он медленно двинулся по реке, а вместе с ним — и вся трасса, совершая свое торжественное прощальное шествие в сопровождении хвойных гор, почетным караулом выстроившихся по обе стороны Лены. Казалось, не ледоход, а сама ледяночка движется посреди гористых извилистых берегов, унося с собой воспоминания о пережитых тяжелых днях, наледях и морозах. На одном из поворотов ледянка лопнула раз, другой, разорвалась на короткие темные ленты, обнажив чистую ленскую воду. А сзади нее уже текла широкая, прекрасная в своем зеленом девственном окружении Лена.
Прощай, ледяночка!
Житова выписали из больницы. Бледный, осунувшийся, появился он на автопункте. Явился — и не узнал хозяйства: безлюдно, пусто. Будто Мамай прошелся по гаражам, по забитому недавно еще машинами огромному двору, полным шумов и голосов цехам пункта. Ни привычной толкотни, ни криков и споров, ни веселых перекличек и смеха смазчиц в смотровых ямах. Куда все подевалось? Только одна-две машины по углам боксов да легкое, сонливое гудение мотора в токарном цехе.
— Евгений Палыч! Вот здорово!..
Миша Косов. Увидал, свалил прямо так, на пол, какие-то брусья и, на ходу вытирая о себя руки, подбежал к Житову. До хруста, до боли сжал ему слабые кисти, долго тряс их, радостно всматриваясь в еще больше почерневшие на бескровном лице глаза. Из смотровой ямы на крик Косова выглянула голова в шлеме; шел мимо, повернул к Житову радиаторщик; выбрался из-под машины монтажник; появились, подошли еще трое. Житова окружили, разглядывали, засыпали вопросами, рассказами о ледянке. Пришел завгар и тоже долго тряс Житову руки. Словно невзначай, выглянула из своей раздаточной Нюська, взмахнула ресницами, крутнула косой и скрылась — не захотела показать своей радости людям. Пришел, познакомился с Житовым и новый начальник пункта.
— Отдохните денька три, товарищ Житов, а там можно и за дело. Да и дел-то у нас сейчас не густо.
— Да я уже, собственно, вышел.
— Молодежь! — одобрительно молвил начальник пункта и, оставив компанию, удалился.
— Толковый мужик, — бросил вслед ему Косов. — А секретарем партбюро у нас теперь Рублев Николай Степанович. Хотели его начальником пункта назначить — не согласился. А секретарем партбюро, как не отказывался, избрали. Сам Наум Бардымович за него стоял очень… Ох, и даст он нам теперь жизни!
— Танхаев? — не понял Житов.
— Рублев. Он, еще когда избирали его, сказал: «Ладно, обижаться только не стал бы кто. Я справедливость люблю…»
В кузовном Житов застал Рублевых: Николая Степановича и его отца, старого плотника автопункта. Увидев Житова, оба оставили топоры, выпрямились над бревном, которое они освобождали от сучьев.
— Бог на помощь! — пошутил Житов, пожимая тому и другому жесткие, что еловые сучки, руки. — Что за телегу мастерите, Николай Степанович?
Житов и прежде чувствовал себя стесненным в обществе отца Нюськи, суховатого, скупого на приветливость и беседу. Даже и такое бывало: с другими говорит, спорит, а увидал Житова — и смолк, и заторопился куда-то. То ли техноруком не считает, то ли за Нюську на него сердится, выбором ее недоволен. Сказал бы уже лучше прямо…
Рублев отвел холодный ощупывающий взгляд от Житова, оторвал от бревна топор.
— Да так, делать нечего ради.
— Уж не дом ли перевозить собираетесь? — не отставал Житов, норовя как-то вызвать на разговор отца Нюськи. Почему он так неласков с ним, чем не угодил ему Житов?
Старик, и раньше более почтительный к техноруку, осторожно пояснил:
— К машине телегу делаем. Спытать хочем.
— К машине? — искренне удивился Житов. — Что же вы хотите испытать?
Николай Степанович недовольно повел глазом на отца, вынужденно добавил: