Сибиряки
Шрифт:
Гордеев прислушался: где-то по ту сторону дома, с улицы, донесся знакомый сигнал автомобиля… Почудилось!
Нет, это самообман, и дело не в Житове, не в сегодняшнем инциденте — жизнь опередила его, Гордеева, раздавила его стотысячниками, полуприцепами, ледянками, дерзостью мысли!..
Гордеев резким движением подвинул к себе рукопись, комкая и бросая листы, уничтожая все, чем жил столькие годы…
— Игорь!! Что ты делаешь, Игорь!..
Софья Васильевна выхватила у мужа порванную, измятую рукопись, отвела от стола его руки.
— Игорь, милый, ты устал… Тебе надо отдохнуть, Игорь…
Игорь Владимирович взял обе руки Софьи Васильевны, провел ими по своему белому, как мел, лбу.
— Всегда, в самые тяжелые минуты ты была со мной, Соня…
Софья Васильевна осторожно отняла руки, сложила уцелевшие листы.
— К тебе пришли, Игорь.
— Ко мне? Кому я еще понадобился?
— Поздняков. Только, пожалуйста, успокойся, не горячись, Игорь…
Гордеев оправил пенсне, отдышался, вышел в столовую, где и в самом деле его ждал Поздняков.
— Вот я к вам, Игорь Владимирович.
— Слушаю… товарищ Поздняков.
Поздняков положил на стул шляпу.
— Сейчас у меня побывала целая делегация. Все партийное бюро мастерских…
— Вот как?
— Требуют вернуть людей на литейку. Ну и вас…
— Меня? Позвольте…
— Но ведь я же удовлетворил вашу просьбу, и через десять дней…
— Ах да, пенсия!
— Присоединяюсь к товарищам, прошу хотя бы закончить вагранку. Да и они сами сейчас явятся к вам…
Гордеев сдернул пенсне, трясущимися пальцами протер стекла.
— Хорошо, товарищ Поздняков. Я закончу литейный.
— Я так и думал. Прощайте!
Поздняков вернулся домой, когда дети уже спали. Клавдия Ивановна поставила разогреть борщ.
— Пожалуйста, ничего не готовь, Клава. Я ужинал.
— Где?.. — непроизвольно вырвалось у Клавдюши.
Поздняков не ответил и только холодно взглянул на жену. В белой ситцевой кофточке, фартуке и старой, тщательно отглаженной юбке, она показалась ему похожей на официантку дешевенького кафе или столовой. Недоставало только крашеных губ да наколки на голову.
— Что у тебя за вид, Клава? Посмотрись в зеркало, на кого ты похожа. Можно подумать, что у тебя нет ничего лучшего, чем это…
— Леша, скажи, твоя жена в Иркутске?
Голова Позднякова застряла в вороте рубахи.
— Какая жена? Что ты мелешь?
— Ты же знаешь…
— Пока у меня одна жена — это ты. Я не двоеженец.
— Ну… Ольга Червинская.
Поздняков швырнул рубаху на стул.
— Кто тебе сообщил эту новость?
Клавдюша, не глядя на мужа, налила в рукомойник воды.
— Сначала соседи. Говорили, что ты с кем-то встречаешься…
— Ну?
Клавдюша, кусая губы, с трудом сдерживала себя, тихо ответила:
— Я не верила… А потом…
— Что потом?!
— Я прочитала ее письмо… Ты же не запрещал мне читать твои бумаги…
Поздняков стряхнул с рук мыльную пену, выпрямился.
— Да, это ее письмо. И я виделся с ней. И встречаюсь. Но если… Я думаю, нам лучше будет расстаться, Клава…
Крик отчаяния и горя раздался за его спиной. Поздняков бросился к зарыдавшей во весь голос Клавдюше.
— Клава!.. Ты с ума сошла! Ты же детей напугаешь!.. Клава!..
В воскресенье Лешка зашел навестить Вовку и Юрку. Шел с покупками мимо, почему не зайти? Знать, не огрубело настрадавшееся Лешкино сердце, согретое ласковыми руками мамы Фаи и бати Нумы. У Вовки с Юркой дома идут нелады, отец, видать, чего-то забрындил, с матерью часто ссорится, а та плачет. А тут еще Вовке пацаны проходу не дают — накостылять надо, чтобы не задирали! Жаль маленьких, сам пережил, еще больше.
Клавдия Ивановна даже обрадовалась гостю, усадила вместе со своими за стол, поставила вазу пирожных: «Ешь, Леша!» Лешка раскрыл сумку, выложил на стол полную горсть конфет, шоколадных: «Ешьте и мое!»
— Кто же в гости со своими конфетами ходит, Леша? — пожурила Клавдия Ивановна. — Ты только обидишь нас этим.
Лешка не стал обижать добрую Клавдию Ивановну и сложил конфеты назад в сумку. Уже на улице Вовка сказал приятелю:
— Папка от нас ушел.
— Куда?
— На другой тетеньке будет жениться. Мама плакала, а мы слышали, как он сказал: «Уйду к другой жене, к Ольге Червинской».
Юрик захныкал. Лешка растерянно моргал, глядя на прижавшихся друг к другу маленьких братцев, силясь понять, о каком уходе, о какой еще женитьбе отца говорят они, если Алексей Иванович женатый.
— Погоди реветь, Юрка! Ты же парень, а не девка, чего ревешь? А ну, растолкуй, — повернул он к себе расстроенное лицо старшего. — Куда твой батька подался?
— Он не подался, он ушел.
— Ну, ушел. А куда?
— Совсем. Разве я знаю. Мама говорит, что он в Качуг собрался ехать, а мы сами слышали, как он сказал: «Уйду к другой жене, к Ольге Червинской. А вам, говорит, буду денежки посылать…»
— Вот штука! — выдохнул Лешка. Чужой ему человек батя Нума, а не слыхивал от него Лешка, чтобы вот так взял да сказал: «Уйду от тебя, Фая, к другой жене». И отец Лешкин — пьянчуга был добрый, а сына не бросил, как Алексей Иванович, еще и другую мамку привел ему, только ведьму. Да Лешка и не винит отца, кто их, тетенек этих, знает: ведьмы они или не ведьмы?
— Не тужи, Вовка. Мы твоего батю вернем, мы кой-что еще такое придумаем!
— Правда? — с надеждой уставился на Лешку Юрик.