Чтение онлайн

Позади нее шел жрец; на руках он нес завернутого в серую ткань малыша.

Вот процессия спустилась на нижнюю площадку и окружила черный квадрат; из бездны донесся чуть слышный, режущий сердце писк, Казалось, пищал младенец — изголодавшийся, умирающий от жажды и неведомой муки. Жрецы подняли светильники; Амагде помогли снять маску и она протянула руки над бездной, вызывая то, что пряталось внизу.

Аххаг закрыл глаза. Он и так знал, что сейчас произойдет. Но шло время, писк сделался слышнее и еще жалобнее; однако это не был голос Хааха.

Аххаг заставил себя очнуться. И увидел Его: бледный тонкий жгут приподнимался над провалом, тянулся вверх и вбок — к распростертым рукам Амагды — и не мог, опадая вниз.

Он жаждал — но умирал.

Амагда обернулась к жрецу, взяла завернутого мальчишку (мелькнули две избитые в кровь маленьких ножки) — и протянула Хааху.

Белый жгут вынырнул из тьмы, открыл сморщенный ротик и запищал протяжно и страшно. Напрягаясь, содрогаясь в конвульсиях, он дотянулся до Жертвы — и в это мгновенье Аххаг рванулся вперед.

Он оттолкнул Амагду так, что упала не только она, но и несколько жрецов; сама Амагда отлетела в дальний угол, выронив свой сверток. Аххаггид внезапно очнулся, завозился в серых складках хитона, высунул наружу головку. Он не плакал, изуродованное, распухшее лицо ничего не выражало, и только один — не заплывший — глаз открылся широко-широко.

— Отец! — пролепетал он.

Аххаг не обернулся, но успел кивнуть — до того, как жгут внезапно оказался в его руках и потащил его вниз.

— Остановите его! — закричала Амагда внезапно, но было поздно.

Аххаг упал на колени, сполз к самому краю, не выпуская из рук бледную химерическую нить, которая пищала и бешено билась, то ли пытаясь вырваться, то ли опутать Аххага.

Потом раздался грохот: где-то вверху стали рушиться перекрытия. Заколебалось пламя светильников, один из жрецов крикнул почти торжествующе:

— Последняя жертва принесена!

Остальные жрецы, едва удерживаясь на ногах, хором затянули молитву, но грохот падающих камней заглушил их.

Бездна вспыхнула кровавым отблеском, и все погрузилось во тьму.

Домелла на ощупь нашла Аххаггида, крепко прижала к груди, и завыла, пытаясь прикрыть его своим телом — от падавших сверху обломков, от тьмы и от проснувшегося внезапно в душе всепожирающего Ужаса.

Над дворцом стояло плотное белое облако; на фоне молочного дыма стены дворца казались почти черными. Из проломов в стенах вытекала вода, и сам дворец медленно6 почти незаметно для глаза, оседал.

Толпы нуаннийцев, собравшись по краю площади, смотрели, как дрожит и тонет Царский холм. Обводные каналы выходили из берегов, и вода начинала просачиваться между камнями, которыми была замощена площадь.

Но из дворца еще выходили какие-то люди. Темные от копоти, иные с оружием, иные без. Они перебирались по мостам на площадь, а мосты на глазах сжимались, выгибали спины — и начинали трескаться.

Воины несли носилки. Длинной призрачной вереницей они пересекли площадь, бредя по неуклонно наступавшей воде. Толпа охнула и побежала в переулки. Потому, что в тот самый миг, когда вереница воинов дошла до края площади, дворец с пронзительным стоном и скрежетом начал накреняться, заваливаться набок, как смертельно раненый человек.

Теперь уже не было холма, и дворец стал оседать прямо в воду.

Вздыбилась волна; она побежала по каналам, все дальше и дальше, захватывая постепенно всю неисчислимую сеть каналов, арыков, проток.

Грохот прокатился по всем улицам и переулкам великого города; волна добежала до Желтой реки и сдвинула лодки, выплескиваясь на набережные и берега. Вторая волна была гораздо сильнее: вода вздулась, лодки-хижины стало выбрасывать на берег, и вой теперь уже заполнил весь город — от края до края.

А навстречу бегущим водам и людям, вздымая тучи брызг, в сторону дворца летели всадники в иссиня-черных пластинчатых панцирях, в шлемах с меховой опушкой. И они тоже казались призраками, летевшими навстречу собственной гибели.

Крисс открыл глаза. Он плыл над толпой, которая вопила и бесновалась; одни бежали мимо, обгоняя его, другие падали на колени, рвали с себя одежду, рыдали и расцарапывали лица.

Мимо промчался отряд конных желтолицых всадников. Крисс где-то уже видел их. Где? В преисподней?..

Он закрыл глаза. Он не хотел больше видеть.

Ничего.

Никогда.

…Спустя долгую-долгую ночь, уже на рассвете, из раскрытых и оставленных стражей Северных ворот выехала большая группа всадников. Отъехав до третьего верстового камня по Дороге Аххага, на пригорке, группа остановилась.

Женщина на коне повернулась назад. Отсюда город был виден как на ладони — но он был так огромен, что южная часть тонула во тьме за горизонтом. Солнце еще не взошло, и серый свет залил громадное скопище бесформенных домов и домиков внутри циклопической стены; полуразрушенный дворец жрецов высился над домами черной накренившейся глыбой, готовой, казалось, вот-вот упасть и покатиться, вдавливая в землю глину и тех, кто прятался в ней.

На коне перед Айгуз, в специально устроенном маленьком седельце, сидел Аххаггид Безымянный — в маленькой шапке с лисьими хвостами, с почерневшей щекой, но с блестевшими от любопытства глазами.

— Мама, мы уезжаем навсегда? — спросил он.

— Да, сын, — ответила Айгуз. — Ты рад?

— У меня болит голова, — ответил малыш, надув губы. — Я устал и хочу спать. И еще… Очень неудобно сидеть. Высоко. И седло очень твердое…

— Я знаю, — сказала она. — Но ты должен привыкать. Ты — повелитель; а повелители не ходят пешком.