Чтение онлайн

Хотя по этой сумасшедшей теории, вполне естественной для фанатичного последователя Конрада Марбургского, выходило, что погибшие в огне горящего озера также были виновны в грехе богохульства и в преступлении перед Богом, а значит, заслужили смерть, и в этом случае неправомерно было бы обвинять в ней донью Мариану Монтенегро.

Хлюпающий носом монах неумолимо становился жертвой системы, всё больше и больше извращая любые аргументы, пока не пришел к выводу, что важно лишь одно — прислушиваться к желаниям государства и не принимать во внимание любые доводы рассудка.

В конце концов, как человек образованный и бесстрастный ко всему не связанному с верой, он решил, что истина всегда на стороне того, кто лучше умеет высказать свои доводы, и в большинстве случаев, когда человек пытается докопаться до истины, он действует подобно слепому, намеревающемуся с помощью слов постичь, что такое синий цвет.

— Опишите мне синий цвет, — вдруг попросил монах, весьма озадачив собеседника столь неожиданной просьбой.

Тот никак не мог взять в толк, где здесь ловушка.

— Синий? — переспросил он, чтобы выиграть время. — Какой синий?

— Просто синий, нетерпеливо буркнул францисканец. — Любой синий предмет, который вам больше нравится. Представьте, что я — слепой, и вы пытаетесь мне объяснить, каков синий цвет.

— Но это просто невозможно.

— А почему?

— Потому что если слепой не представляет себе, что на свете существуют цвета, то как ему можно описать какой-то конкретный цвет?

— Убедительный аргумент, — согласился брат Бернардино. — Я вижу, вы умный и рассудительный человек.

— Спасибо!

— Не за что. Однако это поневоле наводит меня на мысль, почему столь умному и рассудительному человеку, знающему жизнь, не приходит в голову простой вывод, что тот, кто однажды проснулся в застенках «Трещотки», рискует больше никогда не уснуть.

Казалось, Бальтасара Гарроте удивило не столько даже не то, что доброму монаху известно это гуляющее в народе прозвище Святой Инквизиции, сколько та непосредственность, с какой тот произнес это слово.

— Я уже изложил свои причины, — прошептал он наконец.

— Совершенно верно, — согласился брат Бернардино. — Вы это сделали. Но мне не верится, что вами руководило одно лишь чувство справедливости. За всем этим явно видна рука капитана Леона де Луны, или я не прав?

— Но зачем бы ему это?

— Потому что у него есть причины ненавидеть донью Мариану.

— Несомненно, — ответил Турок. — Однако он поклялся своей честью, что никогда ничего не предпримет против нее, а этот человек привык держать свое слово.

— Ну а вы сами тоже дали такую клятву?

— Я? — изумился Турок. — С какой стати мне ее давать?

— Из солидарности с вашим патроном.

— Он мой патрон лишь в военных делах, но никак не в личных. У меня не было причин ненавидеть донью Мариану.

— Не было? А сейчас они появились?

— Я от всей души возненавижу ее, если окажется, что она явилась причиной смерти моих товарищей, но если Святая Инквизиция, во всей своей бесконечной мудрости, признает ее невиновной, я забуду об обидах и принесу ей публичные извинения, всем сердцем приняв этот приговор.

Приговор!

Именно это слово снова и снова приходило на ум брату Бернардино; именно оно не давало ему уснуть в ту ночь в тесной и душной келье, стуча в виски, словно досадный назойливый гость; именно это слово заставило его проснуться в холодном поту и усомниться в своей способности быть полезным Святой Церкви в этом деликатном вопросе.

Inqu'isitio y no acusatio, вопрос без ответа — трудно найти более точную фразу, чтобы описать его чувства в эти минуты; но в то же время, францисканец полностью отдавал себе отчет, что даже малейшее основание для того, чтобы дать делу ход и продолжить поиски «ответа на вопрос», не оставляет донье Мариане Монтенегро никаких шансов избежать смерти на костре.

Уж если Святая Инквизиция решила пересечь океан, чтобы утвердить свое господство в Новом Свете, что и сделала с величайшей помпой, то едва ли можно было надеяться, что ее суд вынесет оправдательный приговор, ибо это означало бы внушить людям ошибочное убеждение, будто океанская вода загасила фанатичный огонь, пылающий в душах инквизиторов, от которого сотнями вспыхивали костры еретиков.

— И уж самую первую жертву точно отправят на костер, — сказал он себе. — Даже косточки от нее не останется. Никого в этом случае не интересует, виновна она или нет; им важно утвердить свою власть, не признающую иных методов убеждения, кроме насилия и запугивания.

Канарец Сьенфуэгос устроился на крошечной лесной прогалине с северо-западной стороны города, на расстоянии пушечного выстрела от самых крайних домов, на небольшом взгорке, с которого было отлично видно, как стражники поднимаются на башню и спускаются вниз.

Это, конечно, было не самое удобное место для лагеря; но канарец, с детства привыкший ночевать под открытым небом, в любом уголке сельвы чувствовал себя как дома; постель ждала его под любым деревом, где он пожелал бы уснуть, а стол — в любом месте, где находил еду.

Его одинокое детство прошло в горах на Гомере, а юность — в бесцельных скитаниях по огромному неизведанному континенту, и теперь он мог спать хоть под палящим солнцем, хоть под проливным дождем, мог насытиться до отвала там, где любой другой умер бы с голоду.

Со временем Сьенфуэгос стал ярчайшим образцом слияния двух столь разных культур. Привыкнув к примитивному существованию еще в Старом Свете, на полудиком острове, неграмотный козопас сумел освоиться среди жителей непролазной сельвы Нового Света, живущих еще почти что в каменном веке.