Чтение онлайн

Юля безнадежно отмахивалась. По поводу торжественной встречи Татьяны, кузины Юли, у нее состоялась грандиозная стычка с матерью, увещевающей непокорную дочь, что с родней ссориться грех, и вообще… Родная кровь, мол, не водица, надо помогать и прощать. Прощать и помогать, к слову, приходилось постоянно: деньгами, советами, связями, проглатывая бесконечное осуждение менее удачливых, но куда более трепетных во всех отношениях родственников. Они обижались по любому поводу, становились поводу и требовали извинений, а не получив их, начинали гадить по мелочи: обзванивать друзей и родственников, рассказывая им небылицы про «проклятых богатеев, которые отреклись от родной крови». Мать, конечно, расстраивалась, сглаживала углы, как могла, глотала таблетки горстями, сдерживая приступы гипертонии. Родственникам было все нипочем.

Родню Юля не любила.

Собственно, она вообще не особенно любила людей. Будучи мизантропом, она мало кого пускала в свой близкий круг. Это были люди, проверенные годами, готовые ради нее в огонь и воду, ну и она, соответственно, так же. Никиту взять, к примеру. Шмелев мизантропом не был. У него, кстати, все время вылетало это определение из дырявой головы, потому слово «мизантроп» он запоминал через «марципан», вольно или невольно заразив этим всех. Юля вспомнила, как в беседе с Мироновым у нее вырвалось: «Мы с Никитосом — два марципана», чем вызвала его недоуменный взгляд. Хорошо, хоть объяснять не пришлось.

Подумав об этом, Юля рассмеялась, да так громко, что с перрона на нее недовольно поглядела тучная тетка в бесформенном пальто. Действительно, глупо получилось, стоит на перроне девица неопределенных лет и ржет, как идиотка.

Плевать. Зато немного согрелась.

Поезд медленно выплыл из мрака, рассекая тьму мощным прожектором, в свете которого плясали редкие снежинки. Пассажиры и встречающие, обморожено торчащие на перроне, пришли в движение, вытянули шеи, старательно выискивая в окнах вагонов таблички с номерами, и торопливо следовали за нужным. По утоптанному снегу туда-сюда сновали обмороженные носильщики, да у переходов на вокзал хищно высматривали жертв таксисты.

Поезд остановился. Проводники открыли двери, откинули лесенки и, вытерев поручни, стали выпускать пассажиров. Юля неохотно пошла к нужному вагону, надеясь, что в последнюю минуту случилось чудо, и сестра решила не ездить, а предупредить не успела. Мало ли… Может, деньги на телефоне кончились? Уж лучше так…

Сестру Татьяну Юля в гости не звала и видеть отнюдь не хотела. Тетку, сестру матери, как и Таньку, Юля давно перевела в категорию упырей, от которых следовало держаться подальше. Родственники смачно, со знанием дела, пили у окружающих кровь, влипая в разные передряги, заставляли переживать и решать проблемы. И если тетка была более-менее вменяемым человеком, то Танька, одержимая собственной красотой и желаниями стать звездой эстрады и найти приличного мужчину, била все рекорды глупости.

Из вагона сестрица не просто вышла — выпала, поскользнувшись на ступеньке, и только мертвая хватка удержала ее от падения. Вытянув из вагона большие клеенчатые сумки в клетку — мечта гастрабайтера — Таня принялась озираться по сторонам, а увидев Юлю, бросилась к ней.

— Юлька! Сестренка! Я так рада тебя видеть! Я так соску-у-училась! А ты по мне соскучилась?

Таня бросилась обниматься, обслюнявив холодные щеки Юли. Ее громогласное «соскучилась», услышанное на всем перроне, прозвучало как жеманное присюсюкивающее «каку-у-училась». Было в нем что-то отвратительное, жалкое и насквозь фальшивое, словно она всем хотела показать: я не просто приехала, я к сестре! Она даже по сторонам обернулась, словно пытаясь увидеть попутчиков, способных оценить это семейное воссоединение, но даже если рядом и были люди, делившие с Таней одно купе, они не обратили на встречу никакого внимания. Некстати вспомним, что сестра крайне редко звонила «просто поболтать», ограничивала общение бисерным вбросом «лайков» в социальных сетях, Юля мужественно вытерпела эти ритуальные пляски.

От Тани пахло тяжелым вагонным смрадом, запахом немытого тела и китайской лапши, придавленной сверху ядовитым виноградным ароматом приторно-сладких духов.

— Так соскучилась по мне? — повторила Таня, обшарив взглядом искрящийся мех полушубка, и дорогие серьги, с холодными искрами бриллиантов.

— Безумно, — равнодушно ответила Юля, и, не в силах сдержать раздражение, добавила: — А что, не было другого поезда, который прибывал бы не в четыре утра?

Таня обиженно захлопала ресницами.

— Были какие-то, но мне неудобно на них уезжать, надо было рано вставать.

Юля скривила губы и внимательно поглядела на сестру, приплясывающую на месте от холода в слишком тоненькой курточке.

— Ну и? Никаких противоречий не замечаешь?

Танька, судя по всему, не замечала, поскольку озабоченно заглянула сестре в глаза и с трогательной заботой констатировала:

— Ты какая-то невеселая с утра. Слушай, а, может, мы заедем куда-нибудь по-быстренькому покушать? Маманя мне в дорогу супа наварила, а он, зараза прокис… А курицу я еще в первый день съела.

— По-быстренькому только вон, беляши с котятами, или Макдональдс. Потерпи уж до дома. Тут ехать полчаса, пока город пустой еще…

— У тебя такой вид усталый, и мешки под глазами.

— Неужели? И с чего бы это? Может быть, оттого, что я не выспалась? — ядовито поинтересовалась Юля и пошла с перрона прочь. Таня подхватила свои баулы и суетливо понеслась следом, стараясь не отставать. Юля чеканила шаг и злилась.

От прежних, девичьих отношений, с годами не осталось и следа. Если раньше сестры частенько ездили друг другу в гости, доверяли самые сокровенные тайны, делились нарядами и нехитрыми украшениями, то с годами все изменилось. Таня вышла замуж первой, выбрав в качестве спутника жизни деревенского алкоголика, который бросил ее через год, а потом и вовсе спился и умер, оставив бывшей жене многочисленные кредиты и бестолковую дочь. Таня, сбросив проблемы на плечи своих немолодых родителей, продолжала грезить сценой, как знаменем размахивая письмом от продюсера, пригласившего ее на прослушивание десять лет назад.

Певицей Таня решила стать, еще в детстве, хватала флакон лака или скакалку, и вертелась перед зеркалом, копируя манеру исполнения той или иной артистки, слушала льстивые комплименты матери и действительно верила в грядущую звездную жизнь. Из планов, естественно, ничего не вышло. Школьная группа, в которой Таня пела, быстро развалилась, в городском Доме культуры для нее места не нашлось. Песни, которые Таня писала сама, оказались слишком примитивны. Однако, она продолжала верить и ждать, записывала себя на кассеты, а затем и на веб-камеру, размещала ролики в сети и с придыханием читала редкие отзывы.

Юле эти бессмысленные действия сестры напоминали разглагольствования лягушки-путешественницы, которую утки когда-то попытались взять с собой в теплые края, да так и бросили в болоте. Уж и уток нет, и самая последняя местная пиявка не верит в путешествие, а лягушка все рассказывает и рассказывает про короткий полет, не замечая аиста с голодными глазами. Таня о своей грядущей карьере трепалась направо и налево, не замечая, что былая красота подувяла, а голос, на который возлагались такие надежды, отнюдь не выдающийся, да и образования соответствующего, кроме музыкальной школы, нет. Времена, когда без особых данных можно было стать звездой, давно миновали, и иной раз, слушая трепотню сестры, Юля с трудом давила в себе желание стукнуть ее головой о стенку.