Синий тарантул
Шрифт:
Вахтёр и майор кинулись в разные стороны по влажному и неровному полу каньона. Слышалось учащенное дыханье и мягкий шум шагов. Синцов достиг своего угла раньше майора, и с противоположной стороны уже нёсся его умноженный эхом крик:
— Выходи! Кто там!
Затем прогремел выстрел.
Ганин также закричал и выстрелил. Но противник, зажатый в последней части рва, или решил не сдаваться, или уже скрылся в прорытой им траншее.
Майор и вахтёр добежали до следующих углов почти в одно время.
В узком коридоре из камня и цемента не было ни души! Держа пистолеты наготове, Синцов и Ганин бросились навстречу друг другу, сошлись, но человек в чёрном бесследно исчез!
В третий раз за сутки Синцов выдерживал такой удар.
Майор и старший вахтёр скрупулёзно, шаг за шагом обследовали наружные и внутренние стены каньона, пол, потолок, осветили фонарём каждый камень. Но ни одна царапина, ни единый обломок промазки не говорили, что ров где-либо повреждён.
— Товарищ майор, — отвечая на недоверчивый взгляд Ганина, сконфуженно оправдывался Синцов, — честное слово, я видел человека. Вот эту лампу он разбил, — вахтёр осветил фонарём блестевшие осколки стекла, — а эту я.
— Сюда надо собак, — решительно проговорил Ганин. — И немедленно! Только собака разберётся в этой чертовщине.
9. Телеобъектив
В то время, как в Главуране и на Ростовской шли поиски невидимого врага, старый одинокий вдовец Козлов безмятежно жил по строго заведённому распорядку, которого не менял вот уже более полувека.
Козлов занимал квартиру № 118 в доме напротив Главурана. Жил он на пенсию, избегал людей. Единственным его развлечением были газеты, единственной страстью — коллекционирование древних священных книг. Каждое воскресенье он выискивал, не продается ли где древнее Евангелие, Библия, Псалтырь, Триодь Постная или Четьи-Минеи. Его сутулую фигуру, седые киргизские усы и неизменный вопрос: «Нет ли, братцы, книги доброй?» — знали все букинисты и завсегдатаи базаров.
И зимой и летом старик вставал ровно в семь, делал гимнастику и выпивал натощак стакан кипяченой воды, веря, что это то средство, которое сохраняет ему отменный желудок. Затем Козлов до боли массировал тело жёсткой сухой щёткой, отчего ему становилось жарко, а кожа покрывалась красными пятнами. К окончанию «автомассажа», как сам Козлов называл эту операцию, вскипал чай, и старик варил три яйца всмятку. Его многолетним утренним рационом были две чашки кипятка, четыре ломтя поджаренного хлеба с маслом и яйца, которые он съедал с мелко нарезанным сырым луком.
К восьми часам Козлов кончал неторопливый приём пищи, прочитывал свежую «Правду» и «Советский Ясногорск» и садился за письменный стол писать воспоминания бухгалтера. Издать такую книгу было давнишней честолюбивой мечтой пенсионера. В половине девятого он заканчивал свою литературную работу, закрывал чернильницу и аккуратно отвинчивал ножку старинного пианино. Козлов извлекал из неё длинный телеобъектив, который насаживал на старенький ФЭД. Получался мощный фотографический телескоп. Человек, снятый за несколько кварталов, выходил на карточке так, как будто стоял рядом с аппаратом.
С этой минуты движения Козлова становились чёткими, а лицо приобретало выражение сосредоточенного внимания. Он снимал книги с верхней полки этажерки, стоявшей у окна, и в несколько движений укреплял на ней ФЭД. Боковые планки этажерки, прорезанные узорами, оказывались отменным штативом, с которого телеобъектив смотрел прямо на чугунный вход Главурана. Козлов ждал.
Без четверти 9 он сдвигал в сторону край шторы в той части окна, где блестело кварцевое стекло безукоризненной чистоты. Как только показывался первый служащий Главурана, Козлов преображался. Теперь он походил на хищного колонка, подкрадывающегося к добыче. С высоты шестого этажа люди казались придавленными сверху вниз, лица их невозможно было различить. Но телеобъектив видел всё — мельчайшие морщины лба, торчащие из бровей волоски, форму губ и зубов. И старик, припадая глазом к визирам, ежесекундно нажимал кнопку. К девяти часам, когда иссякал поток служащих, Козлов успевал сделать до 300 снимков.
Облезлая модель ФЭДа тридцатых годов, с неказистым на вид объективом и цифрой 35 на счётчике кадров, в действительности представляла собой шедевр шпионской фототехники. Просветлённый объектив, автоматический перевод плёнки и автоматическая фокусная наводка, 400 снимков на одну катушку — всё это было лишь незначительной частью многочисленных достоинств невзрачного аппарата.
В начале десятого Козлов прятал объектив и плёнку в пианино, не спеша одевался, брал камышовую сумку и, ссутулившись, шёл в магазины.
Вечером всё повторялось вновь. Без четверти шесть он уже находился на своём посту и фотографировал всех, кто выходил из Главурана. Обе пленки, снятые за день, Козлов передавал неразговорчивому старику-полотёру с иностранным акцентом. Иногда, если поступал такой приказ от неизвестного ему шефа, пенсионер оставлял плёнку в ящике для писем, на дне которого имелось потайное хранилище. Указания Козлов получал в письмах, которые ему слали якобы бывшие сослуживцы, или через цифровой шифр в газетах. Новую плёнку приносил тот же полотёр, а иногда Козлов находил её у себя под подушкой. Последний метод доставки всегда ввергал старика к трепет.
За свою работу он получал 3 000 рублей в месяц, то в виде облигаций трёхпроцентного займа, то в виде пишущей машинки, дорогих часов или золотых протезных пластинок. Чтобы не привлекать к себе внимание, Козлов жил скромно, позволяя себе лишь единственную роскошь — не торговаться при покупке старинных книг.
Соседи по дому знали Козлова как набожного старика-пенсионера, тихого и безвредного, словно дождевой червь. Знали они также, что Козлов изредка получает подарки от сыновей, от дочерей, имеет где-то на Урале свой дом.
Шеф аккуратно платил, но и придирчиво требовал точной работы. Иногда Козлова навещал широкий человек с глазами, скрытыми в густой тени надбровных дуг. Он называл себя Карамазовым, приносил деньги, вещи, изредка бросая:
— Шеф вами доволен. Дарит тысячу рублей, — и неизменно спрашивал: — Как чекисты? Не тревожат?
11 июля Козлов получил новый приказ: начиная со следующего дня бессменно фотографировать всех, кто войдет в Главуран или выйдет из него.
Козлов знал о всемогуществе шефа, но лишь теперь убедился в его всеведении. В самом деле, в Главуране начало твориться такое, чего не было за все истекшие полгода работы: уже с двенадцати дня группами по два, по три стали появляться посетители. Козлов весь день непрерывно щёлкал аппаратом.