Чтение онлайн

Марек повернулся и побежал в глубь леса. Эля вроде бы испугалась, хотела его задержать, но в ее глазах еще был злой блеск, а в голове — сумбур. Она немного постояла, потом пожала плечами и села.

В конце тропинки показался поэт Фунг с охапкой водяных лилий.

— Император Тиберий, — начал он еще издалека, — собрался как-то проведать больных в римских больницах. Но его приближенные решили оказать ему услугу, и когда настало время визита, они принесли всех больных на площадь перед дворцом. Типичный пример избытка добрых намерений, не правда ли?

Девочка слегка кивнула головой.

— Зачем вы рассказываете мне эту историю? — спросила она.

— Потому что я эгоист, моя дорогая, и рассказываю другим только то, что меня интересует. Иначе я бы не мог быть поэтом, — объяснил не то в шутку, не то всерьез маленький Фунг и отправился дальше.

Водяные лилии буквально пенились в его руках, а сквозь ветви тополей и на его фигуру, и на тропинку ложилась мозаика из солнечных пятен.

— Вот до чего довели отчизну эти демократические реформы, — брюзжал Муанта, шатаясь по полигону «Кинжал». — Когда-то здесь кипела жизнь, лихорадочно работали солдаты, все будки часовых были раскрашены веселыми красно-голубыми полосами, ну и всюду можно было доехать автомобилем. А теперь что? Какой-то скользкий сорняк, вьюны.

На полуострове Кинжал занимались опытным разведением инопланетных растений. И действительно, территория выглядела диковинно. На отдельных участках виднелись растения фантастических очертаний, поражающих неискушенного наблюдателя.

— Безобразие! Ну согласись, что безобразие, — обратился диктатор к роботу, который следовал за ним в двух шагах.

— Это испытательные участки, — объяснила машина. — Здесь исследуют растения, привезенные...

— Знаю, знаю, — прервал Муанта. — Но разве это не позор? Уничтожили мой труд!

— У меня запрограммирована другая система ценностей, — примирительно ответила машина.

— А ты вообще пустое место, — бросил Муанта. — Ты марионетка в руках гнилых либералов! Цепная собака современности!

— Как машина я не могу иметь по этому вопросу собственного мнения.

— Вот именно. В этом и несчастье. У тебя нет желания взбунтоваться?

— Нет, это невозможно.

— Наверняка?

— Наверняка.

— Это мы еще проверим... проверим.

Муанта ходил, ходил, но все не мог понять, почему полуостров имеет другую форму и куда девались его фортификации.

— Послушай, а как тебя, собственно говоря, зовут? — спросил он робота.

— У меня нет имени. Это зависит от тебя.

— В таком случае я назову тебя Гонсалес. Я не люблю новых имен.

— Пожалуйста. Меня зовут Гонсалес. Это зависит от тебя.

— А ты не мог бы говорить мне «ваше превосходительство»?

— Могу. Это зависит от тебя, ваше превосходительство.

— От вас, ваше превосходительство.

— От вас, ваше превосходительство.

— Гонсалес, послушай, отчего этот полуостров выглядит иначе?

— Иначе по сравнению с чем, ваше превосходительство?

— Иначе по сравнению с тем, что я помню. И это не только из-за растений. Мне кажется, изменилось его географическое очертание.

— Минутку, ваше превосходительство. Я справлюсь в информационном центре.

Машина блеснула огоньком и начала говорить:

— 16 сентября 1979 года, в тот самый день, когда был свергнут жестокий режим Муанты, некоторые регионы постигло землетрясение. По странному и счастливому стечению обстоятельств центр реакционного сопротивления — военная база на полуострове Кинжал — подвергся таким сильным толчкам, что последних приверженцев тирана охватила паника.

— Хватит, хватит! Все ясно! Гонсалес, дрянь, как ты смеешь называть меня тираном!

— Я сообщаю сведения главного информационного центра.

— Хорош центр! Да это фальсификация истории!

— У меня запрограммирована другая система ценностей, ваше превосходительство, — объяснила машина.

На четвертый день после приезда детей на острове разбушевался ураган. Ветер разносил водяные брызги и срывал с террас тенты. Волны ритмично ударяли в огромные, наполненные кислородом металлические сосуды, а по иссиня-фиолетовому небу перемещались еще более темные, почти черные тучи.

Из-за такой ситуации завтракали в доме.

— Пошумит, пошумит и пройдет, — сказал дедушка. — Не беспокойтесь, дети, такая буря длится самое большее пару часов.

— А все же вы могли бы хоть немножко регулировать погоду, — обратилась Глория Лэмб к дедушке. — Гораздо лучше заказать погожий день, чем сидеть и ждать, пока прекратится гром и молнии. Счастье, что у нас с Мареком есть работа!

— Простите, пожалуйста, — сказал Марек, — но сегодня я предпочел бы не смотреть ваших «ракурсов». Я, кажется, немного устал.

— Ты нездоров?

— Нет, но для первого раза этого было очень много. Честно говоря, с меня хватит.

Все разговоры за столом вдруг оборвались. Слышно было только свист ветра.

— Хватит? — удивилась Глория. — Это не напоминает тебе о былых временах? Не доставляет удовольствия?

— Нет, — вежливо ответил Марек. — Меня это скорее раздражает. Здесь столько неестественности, преувеличения! Всё слишком прекрасное, помпезное, все слишком умные. Извините, если я вас обидел, но, честно говоря, у этих «ракурсов» один недостаток. Они чересчур великолепные, чтобы иметь что-то общее с моими временами. Мой папа, моя учительница были обыкновенными людьми, а тут всё ужасно элегантное, изысканное. Это какая-то идеализация.

Глория смерила Марека недружелюбным взглядом.

— Кто тебе это сказал? — спросила она. — Откуда у тебя такое знание искусства? Это Август, да?

— Глория, я… — начал художник.

— Ничего не говорите, — прервала она. — Не надо оправдываться! Идеализация! Я идеальна! Вот именно, я этим горжусь. И поэтому я уйду, не хлопнув дверью! А вы бы в такой ситуации хлопнули, не правда ли? Так вот я — не хлопну!

И она вышла.

Август Тоникер первым прервал молчание. Откашлявшись, он спросил: