Чтение онлайн

Отряд штабс-капитана оказался, по существу, самой оголтелой бандой, действующей под флагом какого-то мифического генерала, финансировавшего предприятие. И в Маньчжурии, и в долгом пути через Туркестан отряд занимался разбоем и грабежами. Имевший еще хоть мизерное представление об обычной человеческой порядочности – так он сам себя порой убеждал, – Сивачев скоро растерял и эти остатки. Надо было жить, а следовательно, добывать себе корм, убивать. И он жил…

Под осень с великими трудами добрались до Каспия и там уж окончательно разбежались кто куда. Сивачев отправился на Дон, надеясь когда-нибудь, каким-нибудь образом попасть в родные края. Навестить родительские могилы. И может быть, этим вымолить прощение за содеянное предательство. Возникло однажды такое желание и больше не проходило. Ему казалось, что он сможет вымолить прощение. Но из огня, как говорится, попал в полымя. Атаман Вакулин из Усть-Медведицкон станицы нарисовал ему картину, вмиг разрушившую все его благие помыслы. Времена давно изменились. Тамбов, Саратов, Воронеж выступили против Советов. Долой своеволие комиссаров, долой грабеж крестьянства! Мужики поднялись, крестьяне, весь народ. И борьба теперь идет не на жизнь, а на смерть. И снова обстоятельства оказались сильнее Сивачева. Возглавив сотню – а опыт такой уже был в Туркестанском походе, – Сивачев решил, что вернется в родные края победителем.

А дальше известное дело. То он бил красных, то его гоняли и били красные. Такова жизнь… Да, он был жесток. Но разве рок не был жестоким по отношению к нему? Да, на нем немало крови. Но ведь не только чужой, собственной крови! Да, он был слаб, он предал, но ведь не каждому удалось вырваться живым из контрразведки. В конце концов, война есть война, и, прав ты или виноват, частенько от тебя не зависит. Обстоятельства…

Да… Обстоятельства…

Слушал Сибирцев исповедь Якова Сивачева а перед глазами его вставали Паша Творогов, растерзанный колчаковцами, Алеша Сотников, шедший с ним до самого своего смертного часа, Володька Михеев – розовощекий адъютант, показавший в том же Харбине чудеса храбрости и выдержки. Сколько лет им было?… Кто помоложе, кто чуть постарше Сивачева, а в общем ровесники…

Вспомнился Федорчук… Добрый старый дядька Федорчук. Погиб, но никого не выдал. Ни единого слова не сказал…

– Знаешь, как погиб Федорчук? – спросил он, но, не заметив никакой реакции, продолжил: – Его вытащили в поле, в снег, раздели догола и, содрав со спины кожу, натерли солью. Он полз за своими палачами и умолял пристрелить его… А они, уходя, смеялись…

– Зачем ты мне это говоришь, Сибирцев? – Яков поднял воспаленные глаза. – Зачем говоришь?! Ты же не знаешь, что они со мной делали!…

– Догадываюсь. Но это тебя не оправдывает, Сивачев. Нет тебе прощения за твое предательство.

– А чего тебе меня прощать? – зло выкрикнул Сивачев. – Какое тебе дано право прощать меня? А? Вы там сидели, господа офицеры, водку жрали, картишками баловались. А за все расплачивались мелкие сошки вроде меня. Это нас пытали, убивали, вешали!… А-а-а!… – У Сивачева вдруг припадочно округлились глаза. – Я знаю! Ты тоже из этих… Федорчуков? Да? Жа-аль, что я раньше-то не знал! Я б и тебя продал Кунгурову! И тебя! Проклинаю вас! Ненавижу! Убью! Всех убью!…

На губах у Сивачева выступила пена, глаза его исступленно сверкали, он кричал, захлебываясь собственным криком, и вдруг смолк, устало уронив голову. Только грудь его тяжело вздымалась и побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки.

– Какой же ты мерзавец, Сивачев, – тихо и печально сказал Сибирцев. – Какой ты гнусный мерзавец. Нет, тебя нельзя судить принародно. Люди узнают, какие бывают мерзавцы, а это страшно. Это выше сил моих. Этот кошмар падет на головы твоей матери и сестры, и они не вынесут такого позора, Сивачев. Нельзя тебе больше жить…

В глубине коридора, за кухней, послышался стук в дверь.

– Встать! – резко приказал Сибирцев. – Сядь на стул, Сивачев. И запомни: я полковник Сибирцев из Главсибштаба. Понял? Лишнее слово, лишний жест – стреляю. Думай о сестре и матери.

Сивачев медленно поднялся с пола и сел на стул.

– Надеть портупею!

Он так же послушно надел и затянул ремни.

Сибирцев прислушался. Узнал высокий говорок деда Егора…

Перед рассветом Нырков с Баулиным вышли на галерею подышать свежим воздухом. Бессонная ночь и напряженное ожидание бандитского налета наложили отпечаток на их почерневшие небритые лица.

– Малышев бы не заснул. – Илья кивнул на темный силуэт колокольни. – Самый сон сейчас, о-хо-хо! – Он, широко и сладко причмокнув, зевнул.

– Не, не заснет, – тут же зевнул Баулин и улыбнулся. – Заразил ты меня, Илья Иваныч. С ним там Матвей. Железный мужик… Тихо что-то…

– Вот и жди беды, – потирая слезящиеся глаза, буркнул Нырков. – Слышь, Баулин, а ты сосновских кого знаешь?

– Не так чтобы… бывал там. А что?

– Я вот думаю, не шибко мы с тобой сообразили.

– Это почему же?

– Есть там такой Маркел? Он вроде в Совете работает.

– Маркел? Дай вспомнить… А кем он там?

– Не знаю.

– Может, секретарем состоит? Нет, секретарь у них баба. А, есть, вспомнил! Это который транспортом ведает. Точно, Маркел его зовут. Он еще нам подводы выделял. Заметный мужик, высокий, чернявый. А чего он тебе, Илья Иваныч?

– Свояк он попу-то нашему, вот что.

– Ну да?… – недоверчиво протянул Баулин. – Выходит, тоже контра? А может, нет?

– Я так думаю, что, если он пользуется в Совете влиянием, помощи от сосновских нам не ждать. Только зря нарочного погнали.

– Не, не согласен я, Илья Иваныч, народ там крепкий, наш.

– Поглядим. – Нырков задумчиво побарабанил пальцами по перилам. – Однако надо быть готовым ко всему… Мужики-то собрались?

– Там они, – Баулин кивнул на храм, – за церковной оградой. Ну а которые по домам. Но тоже наготове. По первому выстрелу.

– Светает… Давай, Баулин, буди ребят. Чует сердце: с минуты на минуту ждать гостей… Постой! – Нырков заметил неясные еще фигуры нескольких людей, что двигались по улице к площади, прижимаясь к плетню. – Гляди, быстро! – шепотом подозвал Баулина. – Наши или нет?

Баулин поправил очки, присмотрел, а Нырков выхватил наган.

– Кажись, они, Илья Иваныч, – прошептал Баулин, – гости.

И сейчас же хлопнул выстрел. Пуля впилась в деревянную колонну галереи рядом с головой Ныркова. Он присел.

– Проспал, Малышев, сукин сын! – выругался он и метнулся в дверь. – В ружье! – крикнул сорвавшимся голосом. – Где же твой дозор, Баулин, чтоб тебя!…

Зазвенели разбитые стекла. На площадь махом с дикими криками и визгом вынеслись десятка три всадников, беспорядочно стрелявших по окнам сонных домов.