Шрифт:
Яна Дубинянская
СКАЗКА
* * *
...И узнав, что жестокий отец хочет выдать её замуж за нелюбимого, юная принцесса бросилась в темные воды омута, и они сомкнулись над нею, И лишь на один день пережил её молодой латник. И тогда народ взбунтовался против тирана, обрекшего на смерть несчастных влюбленных, король был изгнан из своей страны, и никто больше его не видел. Рассказывали только, что где-то далеко в чистом поле маленький серый соловей пел грустную песню над могилой безвестного бродяги...
* * *
Веревка натянулась, он споткнулся и чуть не упал... Свистки, насмешки и ругательства вокруг стали ещё громче и злобнее, но теперь они проходили мимо его сознания, как что-то далекое, ненужное, не имеющее отношения к нему. Кисти рук совсем онемели, и боль в перетянутых запястьях почти утихла. Бродяга, убийца - это же все о нем, а странно...
Его тащили через многолюдную площадь, и стража сдерживала тех, кто уже сжимал в руках увесистые камни. Они никак не хотели примириться с тем, что этого убийцу вот так просто, отведут в тюрьму и ещё неизвестно, вздернут ли на виселицу...
– Это же король! Король!!!
– отчаянно кричал кто-то, но его поставленный декламаторский голос тонул в гуле толпы.
"Бедный Соловей, и чего он добивается," - устало подумал пленник.
– Король точно так же заслуживает смерти, как и этот бродяга, - сурово произнес чей-то голос.
Веревка снова дернулась, он упал и на секунду потерял сознание. Потом отстраненно почувствовал, что конвойные солдаты пинают его сапогами, заставляя подняться, и понял, что ему уже абсолютно все равно, потому что хуже, чем сейчас, не бывает...
– Снято!
– сказал он и встал на ноги.
* * *
Ли Шеннон находился в апогее совершения журналистского подвига. Теперь газета не отделается кратким сообщением: "После долгого перерыва в работе когда-то знаменитый Фрэнсис Кларк снимает сказку для детей." Нет, они тиснут статью на полторы полосы, и её автором будет Ли Шеннон.
Изменив свою достаточно известную внешность накладными усиками и потертым комбинезоном, он устроился в съемочную группу Кларка осветителем, кроме того, добился разрешения работать под руководством опытного мастера, всезнающего ветерана студии - и, таким образом, получил возможность и наблюдать происходящее, и слушать его доходчивый комментарий.
– Снято!
– сказал режиссер Фрэнсис Кларк, он же исполнитель роли Короля, и выпрямился во весь рост.
Этот рост был прямо-таки огромен.
– Он может положить мяч в баскетбольную корзину, даже не подпрыгнув, шепнул Ли старый осветитель. Журналист с сожалением вздохнул. Вот это был бы кадр - на первой полосе - громадный Кларк на баскетбольном поле, небрежно опирающийся поднятой рукой о корзину... А, ладно.
Начинающий актер Мартин Мид казался рядом с режиссером почти карликом. Особенно сейчас, когда он опустил голову, покорно выслушивая замечания если это только можно так назвать..
– Твоя трактовка роли Соловья, - гремел Кларк, - никуда к чертям не годится! Это надо ж было придумать - делать из него этакого верного борца за правду! Он такой же, как и все, этот жалкий придворный поэтишка понимаешь?
– только непроходимо глупый. Он остался с королем лишь потому, что думает, что все ещё обойдется, и он получит награду за свое усердие. Я знал, что ты не справишься с этой ролью, это роль для Мэла Брэндона.
– Мэл Брэндон запросил пять миллионов, - пояснил всезнающий старик. А что, он умный мужик, Брэндон, понимает, что если такую звезду, как он, приглашают в детскую сказку, то дело тут нечисто.
– А оно и правда нечисто?
– спросил Ли и тут же понял, что совершил ошибку. Старик умолк и, по-видимому, надолго.
Мартин Мид слушал режиссера молча. Это был невысокий крепкий парень со слишком простым для актера лицом - скорее, лицом рабочего или спортсмена. У Шеннона сложилось впечатление, что он не принимает громы и молнии Кларка всерьез, и изображает провинившегося школьника только для того, чтобы по-человечески сделать ему приятное.
А Фрэнсис Кларк был поистине страшен. Одни громовые раскаты его голоса, казалось, крушили все вокруг. А когда его необъятная фигура хоть на шаг приближалась к кому-нибудь из группы, этот человек на глазах уменьшался, сжимался, втягивая голову в плечи.
Он бушевал двадцать пять минут.
– Он всегда такой?
– шепотом спросил Ли.
– Нет, - все-таки старик слишком любил поболтать.
– Обычно он ничего. у него, наверное, неприятности в семье. Скорее всего, Лилиан опять загуляла.
– Жена?
– совершенно равнодушно осведомился журналист.
– Какая там у него жена... Дочка, шестнадцать лет. Знаешь ведь, какие они непутевые, эти дети знаменитостей... Особенно бывших.
Режиссер шумно перевел тяжелое дыхание.
– Сегодня ты эту сцену не проведешь, и пытаться не стоит. Где, черт возьми... раньше, чем через час, она все равно не заявится. Снимаем эпизод на обочине. Все готовы? Мотор!
* * *
Он присел на пыльную обочину. Нет, не присел - просто подкосились ноги, и он ощутил себя уже сидящим в душной теплой пыли. Вот и все.
За. двадцать четыре часа он лишился власти, богатства, поклонения, куска хлеба и крыши над головой, он несколько раз повторял про себя эти слова - но они ничего не значили. Ничто в целом мире не имело значения кроме её смерти.
Как она могла это сделать? Она, такая юная, прелестная, так любившая жизнь... Совсем ещё девочка... нет, только не это! Если бы он не назвал её тогда девчонкой, если бы не крикнул, что намерен сам решить её судьбу, если бы не хлопнул дверью, словно поставил королевскую подпись под эдиктом... Если бы не сделал вид, что существует в мире что-то дороже её жизни и счастья...
Тот мальчик застрелился на следующий день... Он так ни разу в не поговорил с ним. А им было бы о чем поговорить. Им, боготворившим её одну...