Скрут
Шрифт:
Вселенский пожар завершился большой черной проплешиной в зеленой шкуре огромного леса. Пролетающим в небе птицам это видится, как продолговатая черная метка, короткая траурная ленточка, и там, в облаках, не слышен запах гари, которым смердит теперь и трава, и ручей…
Илазина героическая смерть обернулась красной растрескавшейся кожей на щеках, воспаленными глазами и обожженным локтем. Лучше бы она в самом деле умерла, потому что боль от ожога оказалась просто непереносимой.
— Ты не откажешься, Илаза? Нет? Может быть, ты слишком оскорблена тем, что именно я тебя спас?
Она молчала. Пусть он не догадается, что она плачет — слезы из-под опухших век и без того бегут, не переставая, ресницы слиплись сосульками, она боится открывать глаза, но в темноте терпеть еще тяжелее…
Прикосновение к ее плечу. Не сопротивляясь, она все же инстинктивно напряглась; боль от укола показалась ей едва ли не сладостной.
Она молчала, стараясь дышать как можно глубже и ровнее. Жжение и боль уходили не сразу, давая ей возможность насладиться каждой секундой своего освобождения.
Она разлепила ресницы. Темное тело, нависавшее над ней, привычно отпрянуло в тень; она всхлипнула и зажмурилась снова.
— Зачем мне груз еще и твоей ненависти? — раздумчиво сказали у нее над головой. — Зачем я собираю ненависть, будто сборщик податей? Разве мне мало той тяжести, которая уже есть?
Кажется, в голосе из ветвей скользнула неподдельная горечь. Впрочем, Илазе было все равно.
— Я все равно убью тебя, — выдохнула она сквозь растрескавшиеся губы.
— Хорошо, — отозвался он, чуть погодя. — Только сперва давай залечим твой ожог… Потому что кто тогда будет спасать тебя от боли?
— Я убью тебя…
— Звезда Хота низко. Я мог быть с тобой добрее, но мог быть и более жестоким… А теперь звезда слишком низко, Илаза, и не держи на меня зла, потому что скоро…
Его сдавленный голос делался все тише и тише, пока, наконец, и вовсе не сошел на нет.
Вечер пах дымом. В розовом вечернем небе тянулся, размеренно взмахивая крыльями, птичий ключ, похожий на наконечник копья.
На распутье оказалось, что Тиар знает дороги куда лучше Игара; она без запинки перечисляла селения, через которые лежит путь к большому лесу, и норовила повернуть направо, хотя Игар уверен был, что ехать нужно налево. Прохожий крестьянин разрешил их спор — конечно, в пользу Тиар; Луна, которую процесс выбора порядком утомил, бодро потрусила вперед. Игар всю дорогу угрюмо молчал — ему казалось, что его обозвали дураком.
В обед остановились в селении Речка; единственная его улица лентой тянулась вдоль берега узкой речушки, а на другом берегу, заливном, живописно пестрели боками черно-белые ухоженные коровы. Постоялый двор окнами выходил на воду — по темной глади ее печально плыли желтые листья.
Обедали за счет Тиар — Игар сгорал от стыда и клялся, что по прибытии на место возместит все убытки. Тиар слушала его вполуха; вся прислуга, в особенности женская ее половина, обращалась к ней тепло и почтительно. Нашлась даже какая-то старая знакомая, с гордостью предъявившая сопливого мальчишку лет пяти, которому Тиар в свое время помогла появиться на свет; Игару мальчишка показался исключительно противным, капризным и сонным — но Тиар неподдельно обрадовалась, обняла малыша и подарила ему пряник.
Потом кто-то из служанок долго о чем-то нашептывал Тиар на ухо; посерьезнев, она несколько раз кивнула. Призвала девчонку, мывшую во дворе посуду, дала ей мелкую монетку и велела сбегать на мельницу и спросить, не нужна ли повитуха.
Девчонка бегала долго и, вернувшись, едва могла отдышаться; Игар заключил, что эта самая мельница не так-то уж и близко. Облизнув пересохшие от беготни губы, девчонка бодро доложила:
— Велели передать, что повитухи не надобно. Во-первых, платить никто не станет, потому как эта приблуда нищая. Во-вторых, она еще, наверное, и паршивая — хозяин ее выпер в сарай, на сено, и не надо было, говорит, вообще пускать. А теперь, говорит, вот доброту проявил — расплачивайся, и на улицу не выкинешь, потому как она уже рожать взялась…
Тиар подняла голову:
— Рожать? Когда?
Девчонка пожала плечами:
— Не знаю… Стонет в сарае, а давно ли — я не спросила…
Тиар кивнула и поднялась:
— Спасибо… Игар, поедем.
— Куда? — спросил он беспомощно. — Мы же… Торопимся же…
Тиар так на него взглянула, что он прикусил язык.
Луна, еще только приступившая к своему обеду, возмутилась. Тиар хлопнула ее по крупу и что-то сердито сказала на ухо — понурившись, лошадь взялась за привычную работу. Игар лихорадочно пытался сообразить, чем грозит эта неожиданная проволочка — а Тиар уже разворачивала Луну хвостом к цели их путешествия.
Мельница стояла на отшибе — там, где кончалась единственная в селении улица. Чтобы добраться до нее, пришлось вернуться назад почти на полчаса пути; Игар изо всех сил старался скрыть раздражение. Если по дороге они станут выискивать всех возможных рожениц, то до цели доберутся лишь к весне…
Он хотел сказать об этом Тиар — но вовремя удержался. Хватило ума сообразить, что упреками дела не поправить, а вот напортить — можно…
Мельник удивился. Он ведь ясно сказал посланной девчонке, что повитухи не надо — платить-то кто будет?
Тиар выслушала его и кивнула:
— Я поняла. Где?..
— Она паршивая! — воскликнул удивленный мельник. — Точно паршивая, я и коросту на ней видел… На одну ночку пустил в сарай, пожалел беднягу — а она, глядь, рожать здесь собралась!
— Неслыханная наглость, — серьезно подтвердила Тиар. — Позвольте все же взглянуть на этот ваш сарай.
Мельник выпучил глаза:
— Да что вы, с ней, приблудной и паршивой, за бесплатно возиться будете?!
Тиар терпеливо вздохнула:
— Что ж… Я ведь не учу вас, как вам молоть муку, а вы не учите меня, как… Ну, в общем, ничему вы меня не научите. Где?
Жена мельника, четверо работников и служанка с интересом глазели на странную повитуху. Игар не знал, куда себя девать; ему хотелось догнать Тиар, рвануть за плечо и дать пощечину: время идет! Каждая секунда нелепого разговора, каждая минута, проведенная с приблудной роженицей, могут стоить потом Илазиной жизни…
Тиар уже шла к сараю, ведомая служанкой и парой собак. Сарай оказался добротным строением на отшибе, и внутри его было, на Игарово счастье, тихо. Он слишком хорошо помнил, как орала Тири, и не желал слышать этого еще раз.