Чтение онлайн

Ну, езжай на Ваганьковское, вырой Елену Громову, оживи ее, а эту, для тебя маркизу недостаточно маркизную, пинком в зад. В общем, всю дорогу Веснин себя жевал и выплевывал, жевал и выплевывал. До тошноты дошло.

Дома рухнул на постель лицом вниз. Зеленая горечь вытекла на подушку, пришлось снимать наволочку, застирывать, чтоб не видела Тоня. Как жаль, что исчезло дело стирки пеленок! Он ведь это так любил с дочкой. Это было его дело. Он разглядывал какашки, умиляясь их составу, переживал, когда они были пенисто-зеленые; все детское: запах, срыгивание, пуканье — вызывало в нем такое умиленное счастье, что однажды жена ему сказала:

«Тебе бы надо было быть бабой». Естественно, в ее устах это было из оскорблений оскорбление. Хотя как это можно оскорблять собственной сущностью? Тогда это было непонятно, и он только засмеялся в ответ. Уже потом, много лет спустя, понял, что в этом состоит некая тайность русской души. Увидеть в женщине мужское начало — это как бы доблесть. «Коня, там, на скаку», у нее «мужской ум или, там, характер». Зато мягкость мужчины обязательно обзовут бабством.

Все. Он сегодня спятил. Это все от мыслей о той женщине. Надо будет ее помянуть. Почему-то девчонка знала его имя. Значит, знала его и мать. Может, когда он был в душе, она полезла в рюкзак и нашла паспорт. Делов на полминуты. Сейчас ему нужна простая арифметика — когда она умерла. Если от той ночи получается девять месяцев, то есть шанс быть отцом еще одного ребенка. Это ему ни к чему. У него есть свой. Но это ему интересно как факт.

На другой день Павел Веснин уже знал все даты. Когда он вычел из дня рождения-смерти Елены девять месяцев, то в лицо ему ударила дата смерти дочери. Та самая ночь, когда он был пущен в дом и где его прикрыла собственным телом женщина, так и не назвавшая себя. Таких случайных совпадений в простом мире из кубиков не бывает, где все четко на своих местах. Через девять месяцев полагается быть родам. Плюс-минус какое-то количество дней.

Но здесь была классика срока, — будто судьба была вычерчена кем-то. И про это знала эта девчонка, она не смогла бы его найти, не явись он сам. Но он явился, и она сказала: «Ах, вот ты какой, Павел Веснин». То, что они встретились в «Детском мире», случайность, но ведь все случайности закономерны, не в этот раз, так в другой — это должно было случиться. Вот то, что он привел девчонку в дом, — дурь и подлость по отношению к Тоне. Ее это не касается никоим образом. Она не должна пугаться, она и так не очень в нем уверена, будто он ходок какой-нибудь.

Да ничего же подобного! Просто ему надо узнать, не нужна ли его помощь тому ребенку — не более. Таскаясь по свету, он видел достаточно брошенных детей. Он этого не допустит никогда. Может, дитя уже кто-то усыновил, он не против, он за, он только хочет знать, что ребенку хорошо.

Когда пришел домой, нашел очень плачущего малыша, Тоня и так и сяк крутилась с ним — мальчик плакал.

— Сейчас! Сейчас! — говорил Павел. — Я к тебе иду.

Видишь, я вымыл руки, я их вытираю.

Ребенок на руках Павла замолчал сразу.

Вздохнул и перестал плакать.

— Я и так и сяк, — оправдывалась Тоня. — Он же и сухой, и сытый. Ничего не понимаю.

— Ш-ш-ш, — говорил Павел. — Он ждал меня. А я задержался, на что права не имею. Ты сама отдохни, полежи.

— Да нет, — сказала Тоня. — Я просто очень испугалась. Ведь не знаешь, что…

Мальчик же смотрел на Павла. Это разглядывание крохоткой было таким ошеломляющим, таким не похожим ни на что, что Павел подумал: "Так мог бы смотреть сам Бог, знающий то нечтное, которое в общем-то не постичь живому человеку. Вот и его дитя смотрит на него с той высоты ли, глубины, из сути, сущности сущного — значит, как ни крути, ни верти — из Бога. Малыш, как бы передав эту главную свою мысль, прикрыл глаза, и Павел почувствовал такое счастье, такой восторг, что, положив дитя в кроватку, обнял сидящую в кухне Тоню и сказал:

— Я так благодарен за сына. Клянусь тебе, я всю жизнь буду вас любить и сделаю для вас все.

— Нами ты замаливаешь грех, — сказала Тоня. — За дочь, что погибла, и на сына, который родился без тебя от мертвой женщины.

— Откуда ты все знаешь? — спросил Павел, испытывая облегчение оттого, что слово сказано и ему не надо ничего объяснять.

— Догадалась, — сказала Тоня. — Девчонка сказала, что ищет отца ребенка, но наврала. Она тебя нашла, потому и явилась.

— Это я ее нашел, — сказал Павел и рассказал всю ту давнюю историю от начала до конца, не избегая подробностей ночного прихода Елены, до утреннего побега и того, что, возможно, она заглядывала в его паспорт, пока он был в душе. И как он потом приходил к ней еще раз и столкнулся с лощеным хмырем и убежал. Как пришел во второй раз, уже сейчас.

— Зачем? — спросила Тоня. — Ты же ничего не знал.

Это я тебя подтолкнула, да?

— Нет, не ты. Ты не поймешь, но ты пойми. А главное — поверь. Как-то так случилось, что для меня вы обе оказались связаны какой-то бескорыстной женской нежностью, готовностью давать в долг без гарантии отдачи.

В вас обеих было это великое, женское: «на», «возьми», «бери». Я хотел ей сказать, когда шел, только спасибо, не больше. Я хотел ей рассказать про тебя, похожую на нее.

Больше ничего мне не было нужно. — Так он сказал эту полуправду, полуложь, но он так истово верил, что так все и было, что очень может быть, что все так и было на самом деле. И факт — не всегда истина, и мысль — не всегда иллюзия.

Внутренне Тоня плакала, ей было обидно, что сама она — не сама, а как бы часть некоего странного чувства мужа. Но плакать вслух было бы глупо, потому как той женщины на земле уже не было, остался ребенок. Но где-то он живет полтора года. А если это его ребенок и он хочет помогать — это дело святое. Тоня тоже достаточно видела брошенных и забытых детей. Не доведи Господи!

— Я тебя понимаю, — сказала она, — только об одном прошу — пусть эта девочка сюда больше не приходит. Никогда. Она плохая. От нее Миша плакал.

— Не придет, — твердо сказал Павел.

Очень может быть, что и от нее, подумал он. Есть такие злые энергии, он их нагляделся. Его начальник по геологической партии как-то сказал ему: «Заметил, как человек стал фонить? Возьмет такой прибор в руки — и вся работа к чертовой матери. У него все клапаны энергии наружу. А она — сплошь на разрушение. Раньше такого не было».

Тот начальник время резал на куски, как пирог — долями от центра. Где-то там, в центре, было время правильное, когда и человек не фонил, и природа была щедра. Но доля мудрого времени чем дальше от центра, тем шире. И тем больше в нем пакости. Павел не любил с ним разговаривать. Он иначе понимал время и людей в нем, но вот вибрирующего человека он признавал. Да, он знал таких, от которых фонит. Это люди, уже до конца истощенные жизнью, ее мучительностью.

Таким людям больно, просто так больно, от ничего. Они как бы без кожи, без изоляции — оголенные провода. От них могут плакать дети, еще как! В этой девчонке что-то было от старых геологов, прошедших Крым и Рим, но она-то что прошла? Смерть матери. Достаточно, чтоб зафонить. Значит, приходить ей сюда не надо. Ему предложили на фирме обмен: взамен его, близкой к кольцевой дороге, квартиру в центре. Фирме нужно периферийное отделение офиса, купить частную квартиру обойдется дешевле. Павел решил, что согласится. Ему не надо, чтоб плакал его ребенок и страдала жена, если девочка явится «не звали». Странно, она абсолютно не напоминала ему его дочь, хотя они были ровесницы. Дочь была тихая и боязливая, «затурканная матерью», — говорил он. Но в какой-то момент мысли о них всех все соединилось: две матери, две дочери, две смерти. Он даже испугался этих походов собственных размышлений в незнаемое. Ему это не надо. Ему надо вырастить сына.