Чтение онлайн

За двенадцать лет службы капитан знал каждый камешек своего участка. Он еще раз продумал возможные варианты прохода лазутчика и отдал постам и секретам дополнительные распоряжения на случай, если тот пойдет не один.

На заставе оставались только он, Харламов, и дежурный, сержант Клыпань. Все остальные во главе с замполитом ускакали на границу.

Капитан вышел к устроенному за казармой дровяному складу. Ветки и корни саксаула были аккуратно сложены в поленницы и привалены камнями, чтобы не разметало ветром. Топливо в эти скалы привозили за сотни километров. Сейчас, в марте, когда бурно таяли снега, ручьи размыли горные тропы, а перевал Кайтузек был еще закрыт, капитан распорядился беречь каждое полено, каждую горсть угля.

Харламов подошел к краю площадки, на которой приютилась застава, и стал смотреть вдоль вьючной тропы — единственной ведущей к заставе дороги. По этой тропе, преодолев подъемы, спуски и многочисленные аврини — мостки из жердей, переброшенные через пропасти, — можно проехать в кишлак к старому другу раису Кадыр-заде.

Недавно капитан получил приглашение на свадьбу его младшего сына — Рахмата. Кадыр приглашал торжественно, от имени всего кишлака, где чуть ли не каждый доводился ему родственником. Капитан обещал прийти, но опасался, как бы свадьба не совпала с проведением пограничной операции.

Слева от тропы поднималась отвесная каменная стена, сверкающая замерзшими ночью горными ручьями. По другую сторону тропы крутой скалистый склон уходил далеко вниз в ущелье, где, пробивая себе путь в камнях, ревел Пяндж. А вокруг — голые скалы, лишь кое-где виднеется чахлый кустарник, да вдоль реки стоят ветлы, как растрепанные веники, воткнутые ручками в землю.

На далекой горной тропинке показалось стадо архаров, вереницей потянулось к водопою. Вожак остановился у края выступа, настороженно поднял голову.

Солнце, поднимаясь из-за вершин, отлило из бронзы архара, его тяжелые ребристые рога, засверкало в клубах морозных испарений, поднимавшихся над Пянджем. Пяндж — граница. Лишь архары и орлы нарушали ее безнаказанно.

В трещинах и ущельях еще таились тени, сглаживали очертания острых скал, прятали бьющие из отвесных стен источники и родники. Где-то в этих скалах был сейчас лазутчик, ждал ночи. Харламов, осматривая величественную панораму своих владений (не взлетит ли ракета?), прикидывал, в какой части Пянджа рискнет переправиться контрабандист, чутко прислушивался, не раздастся ли звонок, возвещающий о том, что граница нарушена.

Все было тихо.

Первым возвестил об опасности беркут. Царственно паривший в поднебесье, он резко взмахнул крыльями и камнем ринулся вниз, к скале, где было его гнездо.

Раздался приглушенный, все нарастающий гул. Громом откликнулось в горах эхо. Харламов увидел, как от скалы над заставой отделилась огромная глыба и, увлекая за собой щебень и вихри снега, заскользила вниз.

— Капитан, сюда! — донесся отчаянный крик дежурного, затем громкое ржание лошадей, удары копыт о доски стойла.

Харламов в несколько прыжков очутился у конюшни. В ту же минуту лавина с грохотом накрыла тропу у самой заставы. Оттолкнувшись от площадки перед казармой, покатилась дальше вниз, к Пянджу, сметая все новые камни, поднимая тучи снега.

Харламов и Клыпань стояли под навесом конюшни, спасаясь от летевших сверху камней и бушевавшего снежного вихря.

Когда искрящийся на солнце снег стал оседать, они увидели, что кусок скалы завалил единственную тропу, соединявшую заставу с внешним миром. Камни и снег засыпали часть двора, где были кухня и склад, унесли вниз весь запас дров. Лавина сбросила в реку драгоценное топливо. В воде мелькали белые корни и ветки саксаула.

Эхо, подхватив грохот обвала, десятки раз повторило его и долго еще отдавалось раскатами в ущельях, заглушая постоянный шум Пянджа.

Капитан посмотрел на засыпанную щебнем площадку дровяного склада, где только что был он сам, потом оглядел тропы и крутизны скал, зная, что нарушители стремятся пересечь границу под шумок — в грозу, во время наводнения или обвала. Как и до катастрофы, вокруг было пустынно. В распадке на той стороне реки мелькнули и скрылись испуганные архары, в небе по-прежнему, распластав крылья, парил Бердыклыч.

Обвал не потревожил гнездо беркута, и это несколько успокоило Харламова, как будто могло уменьшить новые заботы.

Харламов оставил Клыпаня наблюдать и вошел в комнату службы. По телефону доложил о случившемся начальнику отряда. Связавшись с постами, проверил, не повредил ли обвал провода на участке. Сел писать рапорт с просьбой прислать саперов, чтобы взорвали глыбу…

Со двора заставы послышался голос дежурного:

— Товарищ капитан, двое верховых скачут по тропе со стороны кишлака!

Харламов вышел к завалу.

— Ай-ей! Рафик Харлам! Живой? — донесся громкий голос. Это кричал старый Кадыр, остановившись по ту сторону глыбы, преградившей дорогу.

— Живой, живой, — откликнулся Харламов.

— Все живой? Никто не упал? — допрашивал Кадыр.

— Нет, никто не упал, все живы-здоровы, — заверил Харламов.

Над осыпью показались головы в бараньих шапках, затем и сами приехавшие — раис Кадыр-заде со своим сыном Рахматом.

— Иди сюда, начальник! — остановившись на груде щебня, присыпавшего край глыбы, позвал Кадыр. Высокий и жилистый, с загорелым до черноты лицом, изрубцованным оспой, он выглядел встревоженным. Тронутый заботой таджика, прискакавшего на заставу, Харламов с трудом поднялся к нему.

На глыбе виднелось несколько вырубленных в скале букв.

— Смотри, начальник, что теперь Чернушкину показывать будешь? Ай-ей, как жалко, — сказал Кадыр-заде.

Чернушкиным Кадыр называл каждого новичка. Лет восемь назад служил здесь, на заставе, солдат Чернушкин, боявшийся высоты, боявшийся ходить по шатким мосткам из жердей, боявшийся ступить в ледяную воду горных потоков.