Чтение онлайн

Занятий в гимназии не было вторую неделю. Воспитанники ждали решения своей судьбы. Наконец, поутру гимназистам велено было построиться в зале.

— Сейчас будет! — дернув Зуева за рукав, прошептал Крохалев.

— Скорей бы! Все конец. Душу вымотали. Ходют, смотрют, — ответил Зуев. Перешептывались:

— Перепорют всех!

— Поди, всех-то много будет.

— На выбор...

— Это чтоб тебя обошли, жила...

— Идут!

Сам Михайло Васильевич Ломоносов появился, а следом за ним несколько адъюнктов и студентов.

Ученики много слышали о Михаиле Васильевиче, но видели его редко. Немецкие профессора под всякими предлогами старались не допускать его к гимназической молодежи. Но вот этот запрет кончился. Теперь Михайло Васильевич стал непосредственным наставником и опекуном подростков.

Громоздкий, но не потерявший своей подвижности, он резко остановился перед строем учеников. Немок уже уволили, ребят отмыли, приодели.

Кто с надеждой, кто с тайным страхом смотрел на знаменитого русского ученого.

— По решению академической комиссии вступил в должность директора. Представляю вам нового инспектора и учителей, — и Ломоносов, отступив несколько в сторону, широким жестом большой мужицкой руки показал на молодых адъюнктов и студентов. — В овладении науками поспешать зело потребно, — продолжал Ломоносов, — ибо природные богатства земли нашей во многом еще втуне пребывают, чего быть не должно. Острые умы ваши, подкрепленные наукой, скорее на пользу отечества обратить. Леность и нерадение изгнать. К наукам простирать должно крайнее прилежание и никакой другой склонности не внимать. Для определения порядка и утверждения знаний каждого завтра надлежит подвергнуть проверке на предмет того, что учено.

Прошу зреть во мне не токмо директора, власть имеющего, но доброхота тех, кто истинно к постижению наук стремится!

Пройдясь еще раз перед рядами учеников, Ломоносов отпустил их в классы.

Занятия с этого дня вели новые учителя. Весь день Ломоносов пробыл в гимназии, сидел на уроках, обошел спальни и все постройки. И редкий день теперь в гимназии не было слышно его гулких шагов.

Через четыре дня был объявлен результат проверки. Тринадцать учеников за скудностью знаний и нерадение к наукам переводились подканцеляристами в сенатские учреждения.

Оставшихся девятнадцать решено и впредь приобщать к наукам, взяв с них клятвенную записку. Их собрали в класс, зачитали бумагу и велели скрепить своими подписями.

В бумаге той говорилось: «Чувствуя высочайшее ее императорского величества к нам милосердие и желая соответствовать намерению пекущихся о будущем нашем благополучии, обещаем мы отныне исправить свою жизнь и прилежание к учению, удаляясь от всяких пороков и подлых поступков, друг друга поощрять к благонравию и честному поведению».

По очереди, с трепетом и старанием прилагали к бумаге свою руку воспитанники, боясь сделать вольный росчерк или же брызнуть чернильными кляксами. Вместе со всеми вывел свою роспись и Василий Зуев.

По вечерам в спальне, где стало тепло и светло, подолгу велись разговоры, споры. Мечтали о будущем.

— Мне бы к Михаиле Васильевичу, в химическую лабораторию...

— Николай у нас к математической науке, как всегда, привержен...

— А я дома не сиделец, пройду курс в Академии по горному делу, а там на Урал или в Сибирь, где раздолье.

— А ты, Василий? — спросил своего друга Павел Крохалев.

— Не знаю, Паша, — ответил задумавшийся Зуев. — Науки я страсть люблю, а вот выбора еще не сделал. Но больше все же к естественной истории приверженность имею. Вот бы в путешествие отправиться. Описание земли, природы меня влечет. Михайло-то Васильевич как об этом замечательно пишет, особливо в стихах. И мечта моя, Паша, стать таким же трудником науки российской, как и он.

Белая санктпетербургская ночь таинственно шелестела за окном. Величественно возвышались белоколонные здания, в туманную легкую дымку окутаны пустынные улицы.

Подперев кулаком голову, поджав под себя ноги, у подоконника сидел Василий Зуев, он зачитался и не услышал тихих шагов. Оглянулся лишь тогда, когда почувствовал на плече мягкую руку. Гулко ударился об пол тяжелый кожаный переплет. Мальчик растерянно вскочил и обомлел, узнав самого Ломоносова.

«Пропал, — похолодел он, — нарушение регламента. Вместо сна да чтение». Василий хотел было поднять книгу, но Ломоносов опередил его. Он поднял книгу и принялся листать ее.

— «Анафегмата, — медленно прочел Михайло Васильевич, — нравоучительные речи древних философов». Книга изрядна к пользе знания. А кои речи наипаче достойными чтишь? — спросил он несколько пришедшего в себя Василия. Собравшись с духом, Зуев охрипшим голосом ответил:

— Аристотелево поучение: «Яко же око приемлет свет тако и человек от учения. Ученый — то скоро видеть, что зачем идет, а человек без учения аки слеп...»

— А далее он же молвит, — прервал его академик: «Яко учения корень горек, но плод сладок, употребя учение к общему благу...». К общему благу государства Российского и науке ее преумножения и возвеличения. Так-то, солдатский сын Василий Зуев, гимназии академической ученик! — и он передал в руки подростка книгу. — Помни о сем... А регламент нарушать никому не дозволено. Что вместо меня бы да господин инспектор? Что тогда? — И, улыбнувшись, Ломоносов исчез так же тихо, как и появился.

— К общему благу... — Повторил Василий, стоя у окна. На всю жизнь запомнилась ему эта короткая беседа с Ломоносовым.

В туманное осеннее утро бриг «Святой Петр», войдя в устье Невы, пришвартовался у гранитной набережной.