Чтение онлайн

Он заставил руку двигаться еще быстрее. Конечно, можно было

воспользоваться диктофоном, но диктофоны всегда вызывали в нем

неприязнь: говоришь, говоришь, а белая коробочка безучастно

впитывает в себя все сказанное и остается неизменной. Не видно

результатов. Да и не впихнешь в нее формул и расчетов.

Ну, вот, кажется, все. Он подровнял исписанные листки, сложил и сунул в карман. Теперь надо поговорить с Ершовым. Любыми средствами убедить его в необходимости встречи.

Он направился к видеофону, бросил взгляд на белых голубей, неторопливо кружащих в утреннем небе, и убедился в том, что не хочет нажимать клавишу вызова. Оказалось, что его рука готова делать что угодно, только не дотрагиваться до клавиши.

Это нужно было осмыслить. Он сел на диван и рука с облегчением ухватилась за мягкую спинку.

Нет, сначала отключить видеофон. Димыч уже известил всех в лаборатории о "явлении Андрея Громова народу" и вчера его вызывали и Костя Званцев, и Сережа, и два-Локтев-два, и Света, и зав... Приемник выдал ему вчера вечером целую серию записанных вызовов. Все хотят видеть, все домогаются. А вот ему что-то пока не хочется...

Он опять сел на диван. Обманывать себя глупо, все равно что себя же обворовывать, надо играть в открытую. Разговор с начальником Космоцентра ему явно не по душе. Не хочется рассказывать Ершову об опаленном холме и о неведомом, что заглянуло внутрь Андрея Громова. А оно заглянуло и оценило, что творится там, внутри, и с какой-то целью, а может быть из простой гуманности (если годится это слово в применении к неведомому) изменило прошлое Андрея Громова, изменило без какого-либо ущерба для остальных

людей, даже наоборот - ведь стерлась некая надпись на одной белой плите.

Что не хочется говорить - понятно. Теперь надо выяснить, почему не хочется. Без всяких уверток и недомолвок. Уж конечно не из-за боязни показаться выдумщиком.

Мысль была прозрачной и холодной: он хотел бы забыть завтра свое прошлое.

– Почему?
– спросил он вслух.

Потому что прошлое - это символ его бессилия, это непрерывное ощущение собственной вины. Это отчетливое понимание того, что сделал не все возможное для спасения чужой жизни. В конце концов в его уходе с холма была доля наигранности, пусть ма-аленькая, но - была! "И весь ли ты со мной?.." Разве это неправда? И разве тогда он не был внутренне согласен с Таней? Так какого же черта! Наигрыш обернулся трагедией... А теперь никакой трагедии нет, все осталось как прежде. Того разговора здесь не происходило. Хотя, может быть, разговор и был, только он не знает о нем, но это не главное, главное - исчезла некая белая плита. Вот так.

Легче ему не стало. Он знал почему и разозлился на себя. Выходило, что разговор с Ершовым ему не по душе по очень простой причине: он не хотел, чтобы о его прошлом, о том, что он виновен, узнали другие. Значит, все нормальненько, если никто ничего не знает, кроме тебя самого, так что ли? А совесть?..

– Какой бы вариант тебя устраивал?
– спросил он себя.

Он отлично знал этот вариант. Пусть вернется холм, утыканный копьями

берез, пусть повторится тот разговор, пусть снова взорвется грузовая ракета, пусть все будет так же. Только он не уйдет с холма. Он вынесет на руках белую птицу.

Он встал, включил видеофон и набрал нужный номер. Экран продолжал оставаться темным, и, презирая себя, он почувствовал облегчение, возникшее вопреки его воле. Мигнул зеленый индикатор соединения.

– Мне нужен начальник Космоцентра Ершов.

– Начальник Космоцентра на полевых испытаниях до второго сентября, ответил магнитофонный голос.
– По всем вопросам обращайтесь к заместителям начальника Космоцентра по номерам ноль-ноль-три-восемь-ноль-два, ноль-ноль-пять...

Андрей прервал связь. Нет, только Ершов!

Он принялся медленно ходить от двери к стене и обратно, машинально теребя листки в кармане.

"От Бизона, наверное, масса известий... Интересно бы сравнить наблюдения... Он уже должен пролететь ТО место... Как там автоматика? Кстати, насчет усовершенствования системы слежения комплекса Шеридана!
– Он хлопнул себя по лбу.
– Сейчас ведь, наконец-то, уйма времени, можно двинуть в лабораторию, прикинуть на "Славянке", сделать предварительные расчеты... На то и экспериментальный,

чтобы быть несовершенным. Вот теперь и нужно думать о доработке, доработке и доработке. А "Славяночка", поди, уже соскучилась без хозяина..."

"Ты одержимый, и я для тебя просто тихая гавань..."

Голос Тани прозвучал так отчетливо, что он невольно обернулся.

"Быстро, однако, забывается одна белая плита..." Он скрестил руки на груди и негромко засвистел. Все-таки хорошая штука видеофон.

Светлые волосы, зеленые глаза, как всегда слегка задумчивые. "Кстати, ты хоть раз спросил себя, почему они задумчивы?"

– Я слушаю тебя, Андрей.

Он начал без подготовки, сразу, и говорил быстро и отрывисто, словно боялся, что его перебьют.

– Таня, когда-то мне приснился сон. Холм, вокруг нас березы, в низине речка, а дальше, за речкой, дубовая роща на холмах. Знаешь, как взрыв в кино, только зеленый и замерший. Тебе знакомо такое место?
– Последние слова вырвались неожиданно для него самого.

Таня, не сводя с него взгляда, едва заметно пожала плечами. Между ее темными бровями легла маленькая складка: она размышляла над его словами и ждала продолжения.

– Я сказал тебе: "Давай поженимся, Таня".

Он замолчал и опустил голову. Видеофон тоже молчал. Внезапно он пожалел, что затеял все это. Получалась ненужная сцена из уже происходившего представления с давно известным концом. Он посмотрел на экран почти с вызовом. Ее глаза были серьезными, и если бы его спросили, какие ассоциации вызывает у него зеленый цвет, он бы ответил: "От зеленого цвета становится невесело".

– И что же я ответила?

Она могла бы промолчать, потому что тоже знала конец представления, но она спросила. Что ж, надо договорить...