Чтение онлайн

Может, именно потому я и был заброшен в будущее. Вероятно, Тони Хоук хотел предостеречь меня от высказываний, о которых я потом пожалею. В период ожидания все казалось таким, будто у нас есть только минимум времени, чтобы выразить словами, что у нас на уме, — будто мы в этой комнате и умрем. Если бы это было как в фильме, я признался бы ей, как люблю Алисию, и ребенка, и ее, и мы бы плакали и смеялись, Алисия проснулась бы, и ребенок раз — и родился. Что-то в этом роде. Но мы были не в кино, и я не очень-то любил всех этих людей.

Не знаю, что рассказать про все последующее. Алисия вскоре проснулась, схватки возобновились, и на сей раз все было по-настоящему. Во время родов приходится много считать. Вести счет времени между схватками, вычислять сантиметры. Шейка матки расширяется, отверстие делается больше, и акушерка говорит, какой оно ширины, и когда оно становится десять сантиметров — все готово. Я не в курсе, что такое шейка матки. В нормальной жизни это не пригодится.

Так или иначе, у Алисии она дошла до десяти сантиметров без проблем, а потом Алисия перестала кричать как ослица и начала как львица, у которой вырвали глаз. И не то чтобы она выглядела сердитой — нет, она была разъярена в самом деле. Она называла нехорошими словами меня, и мою маму, и свою маму, и акушерку. Меня она обзывала ничуть не хуже, чем других. Потому-то Андреа и не позволила мне выйти вон, хотя я, честно говоря, хотел бы. Родовая палата не похожа на место для праздника. Скорее это арена военных действий, где взрываются бомбы, у людей отрывает ноги и начинают вопить старухи в черных одеяниях.

Спустя долгое время мы наконец увидели головку ребенка. Я-то нет, потому что не хотел смотреть туда, но Андреа сказала, что головка видна и, значит, ребенок скоро появится. Но он не показался, потому что в чем-то запутался, и акушерке пришлось это что-то перерезать. Я описываю это так, будто оно произошло быстро, однако на самом деле нет. Но когда акушерка перерезала это что-то, ребенок сразу вылез. Выглядел он ужасно. Он был покрыт всем этим, кровью и слизью, и я даже думаю, какашками Алисии, и личико его было измято. Если бы я не видел его раньше, я бы подумал, что с ним что-то не так. Но Алисия смеялась, Андреа плакала, а акушерка улыбалась. В первое мгновение я ничего не почувствовал.

А потом Алисия спросила:

— Мама, мама, что это за музыка?

Я даже не заметил, что это уже какая-то другая запись. Диск Андреа играл часами, и я как-то отключился от того, что там звучит. Из плеера доносилось тихое пение и звуки фортепьяно. Не то, что я обычно слушаю. Но моя музыка хороша для скейтинга, а во время родов совсем не годится.

— Не знаю, как называется песня, — сказала она. — А певца зовут Руфус Уайнрайт.

— Руфус? — повторила Алисия.

Я не помню, почему это растрогало меня больше, чем то, как омывали новорожденного, но это так.

— Почему ты плачешь? — спросила Алисия.

— Потому что у нас родился ребенок.

— Ух ты — ты только сейчас это обнаружил?

По правде говоря, да.

Моя мама подоспела через час после того, как Руф родился. Наверное, ее вызвала Андреа, потому что я не позвонил. Я забыл. Она вошла запыхавшаяся, поскольку была слишком взволнована, чтобы ждать лифта.

— Где он? — воскликнула она. — Где он? Дайте мне его!

Она произнесла это смешным голоском, полным напускного нетерпения, но она только прикидывалась, что притворяется. Она в самом деле сгорала от нетерпения. Она выглядела не так, как мы с Алисией или Андреа, — я о выражении наших лиц, разумеется. Она шарила глазами по комнате в поисках маленького свертка с ребенком. Наконец она нашла его у меня на руках и отняла.

— О господи, — сказала она. — Это ты!

Сначала я не понял, что она имеет в виду. Она произнесла «Это ты», будто говорила кому-то, кого никогда не видела, но о ком много слышала, или кому-то, кого давно не видела и не надеялась увидеть. И вот, подумал я, она так эмоционально переживает встречу с ним. Но она-то подразумевала, что Руф похож на меня. Андреа уже говорила, что ребенок похож на Алисию и на Рича, и на пятнадцать других членов их семьи, так что я бы совсем растерялся, если бы воспринимал все всерьез. Но всерьез их слова принимать не стоило. Они просто помешались. Они говорили наперебой, смеялись и начинали плакать прежде, чем заканчивали смеяться. Поэтому ни о чем по-настоящему нельзя было судить по их словам.

Мама поднесла ребенка поближе, а потом подержала на расстоянии, чтобы лучше разглядеть.

— Как все прошло? — спросила она, не отрывая глаз от ребенка.

Я дал Алисии самой рассказать о схватках, об адской боли и о том, как вышел ребенок, а я просто слушал. А слушая, я смотрел на них, и у меня все в глазах стало мешаться, и я уже не мог понять, где кто. Алисия казалась старше моей мамы, потому что она уже родила, а маме оставалось еще несколько месяцев, и мама задавала вопросы, а Алисия отвечала. И потому мама была как будто младшей сестрой Алисии и одновременно моей свояченицей. И это имело смысл, потому что Андреа была настолько старше моей мамы, что невозможно было думать о них как о двух бабушках Руфа. Андреа похожа была на маму моей мамы. А уж кто я сам, я совсем не знал. Странное это чувство, не знать, кому ты кем приходишься, особенно если ты со всеми ними, как ни крути, в родстве.

— Его зовут Руфус, — сказал я.

— Руфус? — переспросила мама. — Неплохо.

Похоже, ей это имя не понравилось.

— Он родился под песню певца по имени Руфус.

— Могло быть и хуже, правда? Его могли назвать Бумеранг, в честь рок-группы. Или Блюз. Блюз Джонс.

Мама была первой, кто пошутил на эту тему. В следующие две недели я слышал подобные шутки сто раз. «Могло быть и хуже, правда? Его могли назвать Ищейка, Арктическая Обезьяна, или Мадонна, или Секс-Пистолз, или Пятьдесят Процентов, или Шарлотта. Все время выбирали имена женщин-певиц или названия рок-групп, хотя иногда вместо женских имен называли имя какого-нибудь рэпера. И после названия рок-группы они всегда произносили фамилию: Секс-Пистолз Джонс. А после имени певицы фамилию не произносили, потому что это не так смешно. Шарлотта Джонс — это нормальное имя для девочки, правда? Никакой шутки не получится. И все же все постоянно это говорили, и мне всякий раз приходилось смеяться. В конце концов я перестал говорить знакомым, что его зовут Руфус, потому что боялся, что размозжу кому-нибудь голову.

Андреа больше беспокоила фамилия.

— Или Бёрнс, — поправила она.

Маме моей это не нравилось потому, думаю, что «бёрн» значит «ожог», и услышав это слово, сперва думаешь об ожоге, а не о ком-то из семейства Алисии. Мы-то нет, конечно, но когда-то и мы так это воспринимали, да и все нормальные люди тоже.

— Что, простите?

— Бёрнс, — отвечала Андреа, — Блюз Бёрнс.

По поводу фамилии Андреа говорила совершенно серьезно. Мы никогда не обсуждали это и намеревались сделать это в ближайшее время, хотя в первый час после рождения ребенка было немало других срочных дел. Но пусть даже она говорила всерьез — трудно было удержаться от смеха. Она так была сосредоточена на фамилии, что любое имя казалось ей нормальным.

— Вы говорите — Бумеранг Джонс, а ведь его будут звать Бумеранг Бёрнс. Правда?

Я поймал взгляд Алисии. Она изо всех сил старалась не расхохотаться. Не знаю, почему мы считали, что не должны смеяться. Может, потому, что наши мамы были так озабочены. Но если бы мы расхохотались, мы бы и их рассмешили.

— Если только Алисия и Сэм не поженятся в ближайшие несколько недель, и Алисия не возьмет его фамилию. Но это вряд ли...

Моя мама дипломатично улыбнулась.

— Думаю, что в этом случае вы сами можете выбрать фамилию, правда? Не важно. Не стоит из-за этого спорить.