Чтение онлайн

Гвардеец с красной полосой вдоль рукава рубахи, надетой поверх кольчуги, скосил на него глаза и ему стало слегка не по себе. Ему казалось, что шрамы смотрят внутрь его, и ничто от них не может укрыться.

– Пошел прочь, слепец!
– сквозь зубы процедил начальник караула.

– Нет, - покачал головой человек, - я войду внутрь.

– А ну убирайся!
– развернул копье в его сторону третий стражник и даже стал слегка подталкивать его острием в грудь, - здесь не подают!

Мгновенно человек оказался среди гвардейцев. Он как-то размазано скользнул вдоль направленного на него копья и вот левая его рука резким ударом сбивает шлем с гвардейца, наставившего на него копье, а правая, напряженные пальцы правой, проломив височную кость, убивают его. Не разворачиваясь, зная, чувствуя, понимая все, что творится вокруг, он ударил ногой стоявшего позади гвардейца под подбородок. Отброшенный назад, он скатился по ступеням, сломав себе шею. И начальник караула не успел даже понять, что случилось, когда копье его гвардейца подхваченное сильными руками слепого человека, пробив кольчугу, вошло ему под ребра.

Оставшийся гвардеец успел понять, что произошло. И ему стало страшно. По настоящему страшно. Страшнее, чем когда он стоял в первой шеренге под Руелем, а на них неслась тяжелая конница пирров, а в его руках были только щит и копье. Но тогда он стоял против людей, а этот человек другой. Ясно, что он колдун. И всем известно, что ни один воин ничего не сможет сделать колдуну. Он выронил копье, его колени подогнулись, и он попытался пропасть, чтобы его никто никогда не нашел.

Человек наклонился к нему, одной рукой взял за грудки, подтянул к себе и прошептал в ухо:

– Сделай, что я сказал: передай ему, что я пришел. Хорошо?

Гвардеец очень неуверенно кивнул. Рука разжалась.

Человек расправил плечи, поднял голову, и, спустя мгновение, шагнул за убравшимся гвардейцем во дворец.

Сразу же в зале за дверьми его встретили еще четверо гвардейцев, но теперь никто не ушел. А человек по-прежнему не обнажил своего меча. Лишь вопли служанки сопровождали молчаливое падение тел.

Он не пошел по самому большому коридору, он знал, чувствовал, понимал, весь огромный дворец. Легкая дрожь плит пола говорила его ногам, что от казармы сюда уже бегут гвардейцы, спеша, и в то же время, боясь: трудно бороться с колдуном. Сквозняк, холодящий его кожу, рассказывал ему, как расположены коридоры. И еще многое и многое человек знал, чувствовал, понимал о дворце и его обитателях. Он направился к узкому неприметному коридорчику, ведущему прочь из привратной залы.

Здесь даже еще ходили слуги, смутно чувствуя надвигающийся переполох, но еще спокойные. Он подошел к панели на стене, ничем не отличающейся о других, и нежно погладил стену рядом с ней. Через мгновение перед ним раскрылся темный проход.

Он шел по темным потайным переходам легко и уверенно, а память предательски воскрешала воспоминания о катакомбах рудника.

Слепой в рудниках. Слепой мальчишка в рудниках. Он должен был погибнуть, он не мог выжить. Раздавленный тяжестью камней в корзинах, которые он носил, слепой по туннелям с низкими потолками, истерзанный плетью надсмотрщиков, которые должны были жестокостью платить за возможную свою свободу. Умереть от голода. Но он выжил. Может быть, ему повезло. С первых дней Кар оберегал его. Сильный мужчина, воин. Восемь лет проживший в рудниках.

Два раза бежавший и чуть было не убитый. За каждый побег Кара переводили на все более тяжелую работу. Он жил. Сильный человек. А, может быть, мальчишка и сам прошел этот путь. Его гнал долг, заставлял его жить. А он не мог даже плакать. Только выть у него получалось иногда.

С этих рудников не было пути: они были отрезаны с одной стороны морем, а с другой неодолимыми горами.

И он привык прятать голову, чтобы не задевать о камень. Он не мог видеть низкого потолка. А потом привык.

Он выучил всех, кто работал. Стиль каждого. Идя к забою, он знал каждый выступ, каждую неровность потолка, стен, он знал, что получается после выработки каждого узника. Он научился ногами чувствовать шаги другого человека. А руками на ощупь различать породы.

И однажды он ощутил дрожь камня, которая не была эхом чьих-то шагов или выработки. Он услышал, что где-то рядом с забоем проходит подземная река. Он понял, что пришло его время.

Он попросился в забой. Надсмотрщик, а вслед за ним и мастер выработки еще долго смеялись над просьбой слепого о переводе в рудокопы. Но он был упорен и настоял на своем.

Все одно, в забое никогда не было достаточно света. И он бил камень, на ощупь прицеливаясь, и ощупью пробивая свою дорогу. Пробивая путь к подземной реке, неощутимо отклоняясь от жилы. Ему помогало лишь знание пород, знание жил. Он хорошо изучил камень. И однажды, дождавшись, когда парень, таскающий от него корзины с породой, отойдет, он нанес последний удар, камень выскользнул внутрь, и он услышал журчание воды. Он боялся, боялся, что вода затопит его, хлынув неудержимым потоком, но ничего этого не произошло. Ему действительно повезло: он вышел к подземной реке в пещере. Он мог уходить. Он вернулся и подправил опору свода так, чтобы она не выдержала, и, когда ушел в лаз в пещеру к реке услышал за спиной грохот обвала. Он ушел один, спустя четыре года. Если бы Кар не погиб полтора года назад, они бы ушли вместе. Но он ушел один.

Он не знал, сколько он блуждал по пещерам. Забываясь тревожным сном, утоляя жажду подземными водами и умирая от голода. Его утешало только одно: будь он зрячим, его бы это сейчас не спасло. И он упорно шел по пещерам, ощупывая путь к свободе, продираясь сквозь узкие лазы, теряясь посреди необъятных залов. И, когда свежий ветер взметнул его волосы, когда он смог выпрямится, и не ударился при этом головой о каменный свод, он не сразу понял, что произошло.

Он не смог сделать и двух шагов на свободе - радость отняла последние силы.

Ему вновь повезло: его обессиленного подобрал старик, живший отшельником высоко в горах.

– Это откуда же ты, парень?
– скрипучим голосом спрашивал старик, отпаивая его мясным наваром, густо замешанном на травах.

– С рудников, - кашлял он.

– Эвон тебя как занесло!
– удивился старик, - это же ты на другую сторону вышел! Как же ты это?

– Молча, - сухо ответил он и уснул глубоким и здоровым сном.

Старик говорил ему потом, он проспал четыре дня кряду.

А чуть окрепнув, он засобирался в путь.

Он был должен и долги его не давали ему спокойно спать. Ему вспоминалась то "птица", взмывающая в бесконечное небо, то встающий, с вопросом на губах, отец.

– Это куда же ты пойдешь? Остался бы, за хозяйством бы моим присматривал...
– начал было старик отговаривать его, но безнадежно запнулся на слове "присматривал".

– Ты уж извини, - напутствовал его отшельник, - хозяйство у меня, вот если бы луну одну ты бы еще подождал, так вместе бы спустились... ты, значит, прямо по тропинке ступай, она сначала-то, вишь ты, вверх пойдет, да петлять примется, а уж потом вниз сдавать станет. Там-то ты ухо держи востро. Скалы держись. Ни на шаг от нее не отходи. Ежели тропинку не потеряешь, дойдешь. Эх, все ж спешишь ты уж слишком, обождал бы... тропинка-то она, смекай, гладкая да ровная, вокруг только все трава-то растет...