Чтение онлайн

Мы тяжело катались на Олимпийских играх. Но в Инсбруке я все же двойной аксель сделала, а Зайцев этот прыжок выполнил очень плохо.

Мы знали: из-за того, что у меня неприятности с кровью случились, последнюю большую нагрузку перед стартом я могла использовать только за десять дней. Не позже. Иначе я не успевала восстанавливаться. Что означает большая нагрузка? Это полные прокаты, которые полагается прекратить за десять дней до старта. Естественно, после большой нагрузки наступает спад. Следующие три-четыре дня я катаюсь ни шатко ни валко. У Зайцева начинается истерика, он понимает: если я не сделаю на тренировке прыжок, ничего и никто уже не поможет. Плюс ему нужно было как-то снять нервное напряжение. Это тоже одна из причин, почему Зайцев все время нам устраивал разносы. Я понимала, чем они вызваны, но каждый раз они носили разный характер.

У меня есть такая особенность: мне нужно как можно больше работать. Если я работаю мало, то чувствую себя неуверенно. А увеличивать нагрузки нельзя ни в коем случае. У Зайцева другая ситуация: ему страшно потерять последние силы перед стартом. Сколько раз он срывал наши последние прокаты совершенно сознательно и вместе с тем подсознательно. В нем срабатывал какой-то защитный инстинкт. Причем, как срывал? Он понимал: программу мы все равно докатаем. В ней у нас только одна проблема — это первый прыжок, двойной аксель. А сделав его, нужно физически выдержать первую часть. Если мы ее выдерживали, то к финишу уже неслись на одном дыхании. У нас первая темповая часть — минута десять секунд. Такого никто не может выдержать: ни тогда, ни сейчас. Отметим, что плотность исполнения элементов была очень высокая. Плюс программа была скоростная, не то что сейчас. Что он, поганец, делал? Мы начинали, делали двойной аксель, делали тройной луч-шпагат, очень сложный элемент. После этого он останавливался. Он понимал: дальше нет элементов, которые мы бы провалили. Оставался только вопрос, насколько мы их хорошо сделаем, другими словами, насколько у нас хватит сил. В том, что я программу прокатаю до конца, он не сомневался. С ногами, без ног, но выдержу. А если я удержусь, то и его вытащу.

Инсбрук оказался в среднегорье, но мы же к такой высоте не готовились. Шестьсот-восемьсот метров над уровнем моря — опасная высота. Многим тяжело было выступать. Саша не только навалял в двойном акселе, но к концу программы начал здорово сдавать. А нам еще предстояла дорожка шагов, в конце которой мы делали подкрутку в два с половиной оборота. Тут я понимаю, что если он сейчас меня в полную силу не выкинет, то во время оборотов я могу локтями ударить его по лицу. Дальше, он меня ловить не будет. Поэтому я на него так заорала, что Зайцев меня подкинул правильно.

Мы еще перед прокатом на Олимпиаде пережили небольшое приключение. Зайцев поехал за записью музыки. Композиция начиналась с молдавского крика: «Хеп!». В самом конце программы тот же крик: «Хеп!». Чисто голосовой звук. Стали прослушивать музыку. Сперва все нормально: «Хеп!», музыка играет, играет, играет. Музыка закончилась — «пум, пум, пум!». Потом проходит две секунды паузы… и — «Хеп!». Таня говорит: «Саша, пойди вырежи паузу». Слушали музыку мы уже в Инсбруке. Не знаю, почему, но Зайцев паузу не вырезал. Как я говорила, он устал очень сильно, и мы здорово опаздывали к концовке, но вот эти две пустые секунды до последнего «Хеп!» нас сильно спасли. Благодаря им получилось, что мы закончили программу вовремя. Когда все закончилось, я его подталкиваю, мы выезжаем со льда. Он сел прямо на выходе, у калитки, согнув колени. Он не мог перешагнуть порожка этой калитки. Порожек был достаточно высокий, и он просто сел на него. Мы с Таней вовсю радовались, я уже понимала, что всё, выиграли, а он сидел, не мог встать.

У нас не было соперников в Инсбруке. На пьедестале почета никого из советских, кроме нас, не стояло. Все наше судейство вместе с федерацией в лице Валентина Николаевича работало на Лену Водорезову. Хорошо выступили танцоры: Пахомова — первая, Моисеева — вторая, Линичук — третья, с жуткой температурой. В парах первые — мы, вторые — немцы Кернер — Остеррайх, третья пара тоже немецкая, Гросс — Кегельман. Четвертыми стали Воробьева с Власовым, а пятыми — американцы Бабилония и Гарднер. Через четыре года их сделают нашими главными соперниками в Лейк-Плэсиде. Леонидову с Боголюбовым сдали, никогда советская пара ниже шестого места не опускалась. А они оказались чуть ли не девятыми. Но раз все тогда работали на Водорезову, значит, продали третью нашу спортивную пару. Разменная монета, сильная пара или танцоры, претендующие на призовое место, всегда имелась у нас в кармане.

Прошла пресс-конференция, нас долго расспрашивали, о нас много говорили, наконец все закончилось, мы выходим на улицу: пустынный Инсбрук. Все давно уехали. Стоим посреди улицы: тетя Таня с цветами, и мы с Зайцевым — с коньками, с цветами и с медалями. Никому не нужные. Все про нас забыли. Какую-то машину вроде полицейской остановили, доехали до Олимпийской деревни. Родное наше отношение к своим спортсменам. Дело не в Павлове или Смирнове, но есть федерация, есть руководитель делегации фигурного катания.

Кстати, кто руководил командой фигуристов? Я этого человека не знаю и не помню. Я сорвалась в восьмидесятом году, когда узнала, что у нас руководитель команды фигуристов — председатель Спорткомитета города Москвы, которого я до этого никогда в жизни не видела.

Мы с Тарасовой прошли первый общий чемпионат Советского Союза в 1975-м. В декабре семьдесят четвертого состоялся международный турнир «Нувель де Моску». Потом, уже в начале нового года — чемпионат Советского Союза. Мы вошли в хорошее рабочее состояние. Потом чемпионат Европы, Копенгаген, куда мы тоже впервые с Татьяной приехали. Там нас подпирали немцы Кернер — Остеррайх, пара красивая, с другим стилем. Мы еще не набрали форму. Все же смена тренеров сказалась. Тут еще Зайцев отравился прямо перед произвольной программой. Не знаю, как он дожил до финала. Я, наверное, с третьей минуты его на себе возила. А Кернер — Остеррайх тогда очень хорошо откатались. Мы у них выиграли буквально двумя голосами.

Конечно, тут же начались разговоры, что русская машина начинает давать сбой. Это тоже вызвало наш конфликт на чемпионате мира в Колорадо, когда мы с Зайцевым стали драться. В той обстановке нас вполне могли сместить с чемпионства. На чемпионат мира мы тоже попали не в лучшем состоянии.

Сезон после Олимпиады — всегда тяжелый сезон для всех, кто был на ней в лидерах. У меня в семьдесят втором после Олимпиады пробита голова. Новый партнер — семьдесят третий год. Семьдесят четвертый — смена тренера. Объяснять людям, что партнер отравился?

Почему я все же сорвалась в Колорадо? Наверное, понимала: наступил переломный момент. Надеяться на Зайцева нельзя, не тот у него еще опыт, и Татьяна еще совсем не такой, как теперь, мощный тренер, а сравнительно молодой специалист. Так все это и сказалось. И это понимание перешло в жуткий инцидент, когда я Зайцева била, била, а потом убежала и заперлась в ванной. Просидела я там, по моим понятиям, долго — минут, наверное, двадцать. Потом мне показалось, что входная дверь стукнула. Я тихонечко приоткрыла дверь, уверенная, что они уже ушли. Я выхожу на цыпочках, а они сидят, как и сидели, на той же кровати. Совершенно побитый, причем в буквальном смысле этого слова, Зайцев и придавленная моей выходкой Анна Ильинична Синилкина.

Команда моего поколения была замечательной. Юру Овчинникова я впервые увидела, когда нам было по пятнадцать лет и мы выступали на юниорском чемпионате СССР. Многие там перезнакомились. Леша Уланов, чуть старше был Четверухин, потом появился Бобрин. Жук не любил ездить на сборы, как я уже говорила. Возможно, нежелание Станислава Алексеевича уезжать из Москвы мне помогло и школу нормально закончить, и в институт поступить. И моим воспитанием в самом сложном возрасте занимались не армейские тренеры, не персонально Жук, а мои собственные родители. И нормальная обстановка в доме способствовали правильности этого процесса.