Чтение онлайн

В Америке Саша Коэн никого из тренеров никогда не будет вспоминать: ни меня, ни Тарасову. Совсем не потому, что она приходила на тренировку и пыталась, как я уже говорила, тренироваться сама в свои десять лет. Замечу, что, несмотря на ангельскую внешность, она была совсем не нежной девочкой. Характер мощнейший. Повзрослев, она научилась его скрывать, а когда была поменьше, не умела притворяться.

Но у меня каталась и другая девочка, Сима Ганаба. Она из Ирана. Симочка младше Саши на год. Причем она уже прыгала все двойные. Недокручивала четверть оборота, но прыгала. Сашка так еще не могла. Я ей говорю: Саша, посмотри, как Сима прыжки делает. Раз сказала, второй. Но когда я в третий раз повторила, она мне ответила: «На следующих соревнованиях Сима мне проиграет». Я удивилась: «Как же она тебе проиграет, у тебя таких прыжков нет, а она уже ими владеет». Но на следующих соревнованиях Сима действительно проиграла. Причем Сима была намного эмоциональнее Саши.

Сима каталась потом в паре с братом, но в семье сложилась тяжелая ситуация. Родители расходились, и нередко детей мама оставляла у меня дома. Мы с ней успели подружиться. Она их прятала в моем доме, так как отец грозил, что украдет их. Я на берегу этого озера до такой степени обжилась, что с людьми, живущими по соседству, находилась в близких отношениях. Хотя я всегда помнила, как Татьяна Анатольевна говорила: никогда не влюбляйтесь в своих учеников, — впрочем, она каждый раз сама нарушала это правило. И Фрэнк Кэрол мне то же самое говорил: «Ира, главное — держать дистанцию». Я ее не очень-то держала в силу многих причин. Но должна сказать, что, проработав в американском Центре десять лет, я ни от одного родителя, ни от одного ученика не слышала никаких претензий. У меня за все время не нашлось ни одного ученика, который оставил бы неоплаченные счета, с чем, кстати сказать, сталкиваются многие тренеры в Америке.

Талантливого ребенка сразу видно. Если человек «нерастянутый», его можно растянуть. Но бывает, приходит ребенок, и нога сама вот так — раз, и взлетает. Как он ее поднял, он и сам не знает. Его природа так одарила.

Опыта у Саши Коэн больше чем достаточно. Но она очень нервная девочка. Меня же больше всего поражало, какая она растянутая. К тому же сильная и мощная. Что давало ей возможность широко кататься при небольшом росте. Говорила я с ней по-английски. Русского она почти не знала. Я заставляла ее растягиваться в движении. Если кто-то меня еще помнит, я же шагала на льду рядом с партнером при большой разнице в росте, у меня шаг был — в шаг Зайцева. Отсюда и появлялась эта мощь и широта. За счет такого шага мы с Зайцевым смотрелись совершенно особенно.

То же самое я все время пыталась привить Саше. Прыжки у нее изначально были мощные, потому что у нее от природы мощный взрыв. Она сильная, но последнее время часто падала. Падала, потому что шла в крутку, а не в высоту, следовательно, мышцы были зажаты. Ей бы сделать вначале какую-нибудь сумасшедшую спираль, чтобы растянуть ноги, а потом уйти на прыжки. Это значит — неправильно составленная программа. А от расположения в ней элементов многое зависит. Почему вдруг стал танцевать Петренко? Совсем не оттого, что он такой танцевальный, просто с возрастом скоростные качества стали теряться. Вот он и перешел на прыжки и танцы. Даже на своей победной Олимпиаде в 1992 году он прыгнет два прыжка, потом потанцует, на месте постоит, и снова выполняет прыжки. Сделает парочку прыжков и опять потанцует-постоит. В этом как раз и наблюдается работа тренерской мысли: как правильно построить программу и сохранить результат ученика.

Если у Жука я все время прыгала аксель в два с половиной оборота, то у Тарасовой в первые годы мы делали двойной аксель только в медленной части. Но однажды я сказала: Таня, меняем порядок, мне этот прыжок нужен в начале. Я уже девушка немолодая, на тренировках то прыгаю, то не прыгаю этот двойной «аксель», но, слава богу, ни разу на соревнованиях его не сорвала. Я специально делала такой подход, чтобы не видеть Зайцева, потому что Зайцев идет по длинной дуге. Я же выстраивала движение так, чтобы на прыжок заходить не со спины, а с поворота. То есть я сперва растягивала мышцы, потому что они у меня быстрые и мощные, — и шла в крутку.

Мне все время хочется рассказать, в каком красивом месте расположен Центр. Много лет подряд я утром еду на работу: солнце поднимается, небо всегда чистое, нет облаков, поскольку мы над облаками. Каток — на высоте две триста, а наш дом был чуть-чуть повыше. Помогала ли высота заниматься фигурным катанием? Помогала, но любая медаль имеет две стороны.

Я как-то раз со своей подругой даже разругалась. Таня Зеленцова, мировая рекордсменка по бегу, мне все время твердила, какую пользу дает работа на высокогорье! Я ей: «Для нас, фигуристов, никакой». — «Не может быть! Вот мы, легкоатлеты!» — «Ты меня спросила, я тебе ответила. Если хочешь подробное объяснение, я тебе скажу: нам такая выносливость не нужна. Нам нужна работа на координацию. Перепада высот мы не изучали и не знаем, сказывается ли он на координации. Нет еще таких разработок.»

На высоте, как правило, кто работает? Лыжники, бегуны, пловцы, и то в подготовительный период. Представители циклических видов спорта. Как наличие всяких аминокислот может сказаться на моей координации? У нас есть скоростная работа, есть силовая работа, но все-таки самое главное — работа на координацию. Этим сильно отличается наша тренировка от занятий в других видах спорта.

Жук наделял своих учеников большой физической нагрузкой. За счет «физики» мы всех и побеждали. В парном катании такое возможно. В Америке больше работают над техникой и над самой программой, над качеством прокатов. Мы с Зайцевым за год вместе с соревнованиями прокатывали произвольную программу раз десять — нам этого вполне хватало. Мы работали, как правило, с большими или меньшими отрезками программы, дозировали нагрузки. В Америке парники каждый день полностью отрабатывают всю программу. И оттого, что они повторяют ее каждый день, пропадает страх не сделать какой-то элемент. Вероятно, это правильная система. Но у нас, во-первых, льда в таком количестве, чтобы каждый день устраивать прокаты, не было, во-вторых, основным теоретиком парного катания считался Жук, все остальные брали с него пример. В парном катании тяжело катать программу, если не готовы элементы. Резко вырастает травматизм. Поэтому мы больше работаем над элементами.

Зато сколько времени у нас тратилось впустую! Там родители оплатили сорок пять минут льда, появляется ученик, и я с ним начинаю работать с первой минуты. На лед он уже должен выйти размятый. Или мы с ним договариваемся: первые пять минут делаем разминку. Потом у меня второй ученик, и третий, потому что и по двадцать минут может длиться урок. У нас пока ученик разомнется, пока то, пока се. Я однажды стояла в нашем дворце и думала: двадцать минут прошло, никто не готов к работе, а уже сорок долларов накапало.

У нас в стране плотность работы очень маленькая, особенно у тренеров средней и начальной специализации. Думаю, что если бы такой тренер получал зарплату не с группы, а с каждого ученика за каждые пятнадцать-двадцать минут персонального урока, плотность оказалась бы на порядок выше. Лед — дорогое удовольствие. Так как в Америке тренер работает в основном на льду, он не может контролировать, что человек делает в зале до льда. Поэтому вся работа перенесена на каток. Но здесь возникают как положительные, так и отрицательные моменты. Раз я не могу контролировать или мне не оплачивают то, что я с тобой занимаюсь до льда, то, чтобы вывести тебя на результат, приходится всю работу проделывать на катке. Всю скоростную и силовую работу, которую не только Жук — все наши тренеры проводят в зале. Как правило, я всю скоростно-силовую подготовку раскладываю предметно, а не рассматриваю ее как общефизическую. То есть я работаю исключительно на те группы мышц, которые мне необходимы для фигурного катания.

Там красивое небо. Красивые горы. Всё вокруг как в рекламном буклете. Несколько лет, как еду на работу, так каждое утро слышу по радио: «sun nice», так красиво. В печенках у меня уже сидела эта красота. Я человек городской. Во мне нет никакого желания созерцать окружающую природу. Наконец я впервые завела с детьми разговор о том, что, может быть, стоит переехать в город, спуститься с горы. Сашка ни за что не хотел обсуждать эту тему, ему в нашей деревне все нравилось. Даже когда мы с Аленкой на субботу-воскресенье иногда уезжали в Лос-Анджелес, он ни за что не желал составить нам компанию. Для него каждый раз спуск с горы и подъем обратно, пока он не сел за руль своей машины, вырастало в огромную проблему. Но даже когда я ему машину купила, он в основном объезжал наши горные дороги, а не выезжал на асфальтированные хайвеи. Он все окрестные горы знал, как рейнджер. Алена же все-таки городская девочка. Но и она, когда я сказала о своих планах, ответила: «Нет, мама, я не хочу уезжать». Я спрашиваю: «Алена, тебя что здесь держит? Не уедешь, станешь совершенно деревенским человеком». Она в ответ: «Ты понимаешь, я боюсь, у меня там не будет возможности разговаривать с деревьями, с цветами, с листочками…»