Чтение онлайн

– Конечно, Валентин Николаевич, – мило улыбнулась я. – Я могу вернуться за столик?

Через три дня меня остановил в холле менеджер отеля:

– Простите, вы уезжаете послезавтра? Не могли бы вы оплатить комнату до завтрашнего утра?

Я помчалась на каток. Разыскала бухгалтера федерации, пересказала просьбу.

– Да-да, конечно, – радушно отозвался он. – К сожалению, у меня нет с собой нужной суммы. Не могли бы вы подъехать в официальную гостиницу через пару часов?

В отеле, где размещались участники соревнований, я безрезультатно прождала до начала вечерних финалов. Снова вернулась на стадион. Снова разыскала представителя федерации.

– Видите ли, в чем дело, – помялся он. – Вам же, насколько мне известно, гостиницу бронировал господин Вернер? Писеев сомневается, что мы должны заплатить ту сумму, которую вы назвали. Хотелось бы все-таки проверить.

– Но ведь отель стоит всего тридцать пять долларов в сутки. Вот официальный счет, – растерялась я.

– Ничем не могу помочь. Извините…

Мозги закрутились с бешеной скоростью. В ту минуту моральная сторона вопроса не волновала меня в принципе. Мысль была одна: где взять деньги. У Вернера? У Ческидова? У Родниной? Дрожащими пальцами я вытащила из кармана так и не разменянный рваный двадцатник, и вдруг на смену ярости и страху пришло ледянящее душу, поразившее даже меня спокойствие.

Писеева я нашла на трибуне, предназначенной для высоких гостей.

– Валентин Николаевич. – Милая улыбка его соседям, которым я временно перекрыла вид на арену. – Простите, что беспокою вас во время соревнований. – Еще одна милая улыбка. – Вы не могли бы уделить мне несколько минут? Нет, не здесь – зачем же мы будем мешать остальным? Не могли бы вы выйти в холл?

За пределами трибуны было пустынно. Я резко остановилась. Повернулась к Писееву лицом. И совершенно спокойным тоном, но четко впечатывая каждое слово в пространство, как гвозди в гроб, начала:

– Поскольку с оплатой гостиницы у меня возникли некоторые проблемы, которые так и не удалось решить в течение дня, я была вынуждена поставить в известность руководство своей газеты. Главный редактор очень просил передать вам лично, что с этого дня все отношения между газетой «Спорт-Экспресс» и Федерацией фигурного катания России он считает разорванными.

– О чем вы говорите, Лена? – попытался сыграть удивление Писеев. – Я вообще не понимаю, о чем идет речь. Вы же знаете, как я к вам отношусь?

– Более того, – не делая паузы, продолжала я. – Если вы считаете, что мне совершенно нечем занять время и я готова бегать за вашим бухгалтером круглосуточно, уверяю вас, что это не так. Я совершенно не требую, чтобы помимо гостиницы вы оплачивали мне суточные, но в этой ситуации считаю, что вы – раз уж официально включили меня в список делегации – просто положили эти деньги себе в карман. И еще, Валентин Николаевич… – Поскольку пар был выпущен, улыбка получилась почти искренней, а голос – дружелюбным. – Меня вообще-то и раньше предупреждали, что вы собой представляете. Теперь я убедилась в этом лично. Всего хорошего!

Вернувшись в отель в районе полуночи, я снова подошла на ресепшен – попытаться оттянуть срок оплаты хотя бы на сутки. Дежурная непонимающе вскинула на меня глаза:

– Так у вас уже все полностью уплачено. Час назад.

Много позже я поняла, что обижаться на Писеева было по меньшей мере неразумно. Как человек, возглавлявший федерацию своего вида спорта на протяжении не одного десятка лет и немало – по мнению того же Вернера – способствовавший ее развалу, он на самом деле был гениальным чиновником, в совершенстве освоившим принцип «разделяй и властвуй». В фигурном катании ему удавалось ломать и подминать под себя личностей такого феерического масштаба, по сравнению с которыми я была сущим цыпленком, ничего, как выяснилось, не понимающим во «взрослой» жизни. Писееву прежде всего был нужен лояльный ему журналист. Я же имела глупость всерьез поверить в его альтруизм.

Впрочем, разругавшись в лохмотья с главным фигуристом страны в Копенгагене, я не сильно переживала, решив для себя, что сам президент как личность и уж тем более – герой возможныхпубликаций никакого интереса для меня не представляет, писать о фигурном катании запретить мне не может, благо газета хоть и нищая (что, безусловно, временно), зато независимая(что, хочется верить, надолго), а главное – японимала, что по-настоящему для меня важно только то, как относятся и будут относиться к моей работе тренеры и спортсмены. Ведь даже несмотря на внушительное, красной кожи редакционное удостоверение с торжественным словом «обозреватель» на внутренней стороне и официальным вроде бы правом влезать в чужие жизни с самыми бестолковыми вопросами, я прекрасно отдавала себе отчет, что в глубине души отождествляю себя именно со спортивной публикой. Слишком много лет варилась в том же котле, что и они.

Колоссальную роль в моем отношении к профессии журналиста сыграл отец. Он был выдающимся тренером, десять лет возглавлял сборную СССР по плаванию. Был жутко расстроен, что меня ни в каком виде не привлекает профессия, которой они с мамой отдали всю свою жизнь, но когда все же смирился с моим выбором, сказал:

– Запомни: журналист – профессия обслуги. Если ты поймешь это сейчас, тебе будет гораздо легче переносить чужой психоз, нервные срывы, незаслуженные обиды – все, что выплескивается из человека в тот момент, когда он проигрывает, получает травму, теряет смысл жизни. На это ни в коем случае нельзя обижаться. Потому что большой спорт – это такая концентрация всего человеческого существа, какой не встретишь ни в одной другой профессии.

Последнее я понимала и без него. И тем не менее все сказанное восприняла без обсуждений – как аксиому.

Дальнейшие правила поведения складывались автоматически, по мере того как набирался опыт: не лезть к спортсменам с вопросами до выступления; не требовать к себе внимания и не грузить людей своими проблемами; не задавать вопросов, ответы на которые можно без труда найти в любом официальном справочнике; не опаздывать на интервью, равно как и не затягивать его сверх условленного времени; не нарушать договоренностей частного порядка; уметь признавать свои ошибки и прощать – чужие; а главное – быть готовой аргументировать любое, пусть даже обидное для кого-то, собственное мнение, если уж оно высказано в газете.

Была ли я при этом болельщиком? И да, и нет. С одной стороны, я влюблялась во всех героев, с которыми сталкивала меня профессия. С другой – с самого начала отдавала себе отчет в том, что выигрывает всегда кто-то один. И это само по себе трагедия для проигравшего. К тому же в фигурном катании по тем временам триумф порой отделял от трагедии один-единственный (зачастую – проплаченный) судейский голос. Или – негласный приказ. Но принять чью-то сторону в любом случае означало стать противником для многих других, тем более что за каждым фигуристом всегда стояла целая команда.