Чтение онлайн

Не-ет, подумала Анастасия дальше, надо подойти к делу иначе.

Их Рублёвка — заповедник для богатых. Тут кичатся друг перед другом домами и машинами, лошадьми и обустройством. Ежели вбросить сюда десяток сервизов, не больше… Но в виде полнейшей копии царских… и со штампом Эрмитажа, что они таковой копией являются. И что произведено их десяток, и больше производиться не будет ни при каких обстоятельствах…

Вот это, пожалуй, вызовет интерес! Это ж фактически таким признаком статуса будет, что ой-ёй-ёй! Особенно, если в прессе раззвонить… ба! да в её же передаче! Да сервиз номер один президенту подарить. Для приёмов важных гостей, конечно. Канцлера Германии, к примеру…

Да, тут никакой кризис будет не страшен.

Десяток сервизов по очень, очень многу тысяч долларов — это вполне выведет 'Серебряковский фарфор' в топ!

Стойте!

Постойте-ка, пришла в голову новая мысль. Она ведь как подумала в начале: почему бы Серебрякову такую не сделать? А спросим по-другому: а почему бы Серебряковой такое не сделать? Что ей мешает?

Договориться с Петровским, директором, можно через Маринку. Пусть поможет со связями, приведёт к нему с рекомендациями необходимыми. Быстренько создать фирму — что она, не работала в бизнесе? И разместить заказ… у того же Серебрякова!

Денег найдём! С помощью той же Мар — в 'Петробизнесбанке'. И пусть доля ей с того капает: золотой человечек, сколько раз в студенческие годы помогала-выручала!

И тут же выпрыгнула из глубин мозга мысль-шантажистка: но только чтобы духу той мымры рядом с ним больше не было! А то — вон, Пушкинским заказ отдам…

* * *

Настя сидела прямо на полу на кухне. Вокруг неё народ тоже разнообразно и изобретательно сидел: кухня едва вмещала всех желающих, а весь центр общения постепенно переместился именно сюда.

Здесь же, неслышно ступая, тёрлись то об одни, то о другие ноги два нахальных кота — рыжий и серый.

Вообще, это было нечто чудовищное — весь этот вечер! Это какое-то феерическое количество разговоров на разные темы. Причём с чисто питерской грацией они ничем не заканчивались. Как ниоткуда, казалось, и не начинались. Просто висел разговор в воздухе. Как струйка сигаретного дыма. И постепенно растворился. Но кто-то уже выпускал новое сизое облачко…

Пили вино. Удивительно, но оно так же не кончалось, как и разговоры. Вроде бы никого не обделяли, всем наливали — не в стаканы, их было всего два, — а в чайные кружки. И никто не пропускал своей очереди, пил то, что было налито. Но вино появлялось снова, а кружки пустели только затем, чтобы снова наполниться.

Пели. Господи, сколько лет Настя не пела! И не эти 'ромашки' с 'лютиками', символ пьяного застолья, а нормальные песни. Визбора, Окуджавы, Ады Якушевой. Но и Шнура, чтобы не забывала, где находится. А сколько лет не слушала нормальных ребят с гитарами! Чтобы был астматический перебор струн. Чтобы простой, не поставленный голос мычал что-то нежное о любви — или, наоборот, чтобы хрипло орал про дождь, царапающийся по оконному стеклу… Чтобы вдруг, подпевая, включались девчоночьи голоса, и с ними самые смешные и немудрящие слова кухонного барда вдруг обретали некий высший, светлый смысл…

Отчего ушло это всё? Почему она это потеряла? — ведь было же, было это и у неё раньше! И в студенческие годы, и потом!

Работала? — так вон та же Маринка тоже не дома сидела. А! — это она, Анастасия, сидела дома! Была занята собой. Управлением прислугой. Своими нафантазированными горестями. Донимала того же Витьку то требованиями вести куда-нибудь веселиться, то тягучими выяснениями, кто из них что не тем тоном сказал…

Надо же, вместо того, чтобы позитивно и оптимистично выстраивать свою жизнь, уцепилась за рождение ребёнка, как за спасительную соломинку! Максимка хороший… но он пришёл в этот мир уже немножко поздно. И ничего не помог исправить…

И вдруг Анастасия устыдилась этой мысли. А та ладошка, что с размаху припечатала всю эту пляску хищных огоньков? Он исправил по меньшей мере одно, маленький Максимка, — он не позволил победить непоправимому!

И Настя вдруг в порыве откровенности шёпотом — чтобы не мешать очередному бардовскому самовыражению — поведала Маринке, что чуть не порезала себе вены и не ушла на тот свет.

Маринка посмотрела на неё победительно.

— Фигня это, подруга! Пройденный этап! Я вообще себя за уши из-под поезда вытащила! А на обратном пути с железной дороги встретила такого человека, что те страдания мне, прежние, слёзками на детском утреннике показались. Когда бантик развяжется.

— Что, оказался такой страшный? — Настя поняла, конечно, что имела в виду бывшая однокурсница.

Та захихикала:

— Ага! Ужасный! Я тебе не берусь даже рассказать, что он со мной вытворяет в постели. А в жизни… Цветы до сих пор каждый вечер носит. Хоть по одному, а дарит…

— Врёшь! — сделала Анастасия большие глаза.

— Нет! Не вру. Преувеличиваю. Немножко. Да не всё ли равно — его приход для меня всё равно, что цветок в подарок. Ты-то со своим как? Надеюсь, бросила? Девушка ты вон крепкая, румяная…

Настя пожала плечами:

— Нет, не бросила. Он — меня…

Самое смешное, что ты его знаешь, — добавила она, помолчав.

Это вино всё-таки очень действует на управление болтливостью, запоздало подумалось ещё.

Сокурсница хмыкнула.

— Так вот от кого ты Серебрякова…

Но в тонкости вдаваться не пожелала:

— Ну и плюнь! Мы тебе — хочешь? — здесь хорошего мужичка подберём. Солидного, богатого…

Аня вздохнула:

— Не могу. Люблю его!

Потом улыбнулась и чокнулась с подружкой остатками вина:

— Впрочем, лирику в сторону. Ты когда сведёшь меня с Петровским? Но учти — надо так, чтобы он заинтересованно меня выслушал…

Х.13.

Виктор вышел на балкон. Внизу желтел овал Чистых прудов. Вокруг мерцала сонная Москва. Лишь неутомимые сполохи рекламы по-немецки скрупулёзно высвечивали по буквам название какого-то банка.

Какого — было не видно, слишком большой угол. Виктор знал когда-то, что там написано, а теперь забыл. Главное — не этого гадёныша Владимирского, и ладно.