Чтение онлайн

Как только убедилась Гореслава, что болезнь к князю больше не воротится, ушла она из княжеских палат, ушла тихо, по утру, пока Услада не проснулась и, калачиком, свернувшись, спала на лавке. Спустилась по резному крыльцу и вздохнула с облегчением. Вот пойдёт она сейчас по полу проснувшемуся Градцу к сонной избе Всеслава Стояновича, заживёт прежней жизнью, а в липене и дома будет…

Когда подошла ко двору, удивилась тому, что Любава, зевая, несла по двору ведро с водой: час — то ранний.

— Что случилось, Любавушка?

— Май ни свет ни заря приехал. Да ты разве не видала Снежинку его?

И точно: не приметила девка белой кобылы, дремавшей у повети.

— Да как же он двор свой оставил?

— За сестрой приехал. Хочет коров в Градец пригнать и зажить с нами одной семьёй до грудня.

— Тесно в избе будет.

— В тесноте, да не в обиде. Ступай, поспи немного, пока отец с Маем не вернулись. Устала ты, Гореславушка, измучила себя заботами.

В избе все суетились, даже малая Голуба спешила поспеть в клеть до того, как туда прибежит Заря. Зима Ярославовна достала из подклети остатки телячьей туши и трудилась над густой кашей, которую собиралась сдобрить мясом.

— Вернулась? — бросила через плечо вошедшей хозяйка. — Посиди, отдохни маленько и подои корову.

— Я уж подоила, — зазвенел голос Зари из дальнего кута. — Пускай Гореслава поспит немножечко, ведь столько ночей глаз она не смыкала, устала очень.

И правда: лишь только присела Наумовна на лавку, как рука сама собой к голове потянулась, а голова — к лавке. И заснула девка, словно в омут тёмный окунулась. Проснулась она около полудня. В избе никого не было; угли в печке слабо тлели. Гореслава отыскала остатки каши в горшке, поела и, сладко потянувшись, вышла в сени. Там пахло сеном, конской сбруей и зерном (Зима Ярославовна хранила там мешки с овсом и рожью) — этот запах надолго запомнился девушке и стал для неё запахом домашнего очага; почти так же пахло в родной клети. Гореслава вдохнула аромат сена и толкнула дверь.

Заря сидела на крыльце и лущила овёс. Она вздрогнула от скрипа и чуть не уронила миску с зерном.

— Напугала ты меня, Гореслава. Хорошо ли спала?

— Да не жалуюсь.

— А к тебе приходили уж.

— Кто же?

— Кметь твой, Ермил. Говорил, что сказать ему что-то треба.

— Хорошо, потом переговорю с ним.

— Любава с Голубой в лес по ягоды пошли; взяла бы и ты лукошко да догнала их. Ушли они только что, а ягоду у Зелёной Горки собирать будут.

— А ты почему с ними не пошла?

— Брата жду. Уеду я обратно в лес на наше подворье: коров сюда нам перегнать треба.

— А что так?

— Людей лихих в лесу много стало, сама знаешь.

…Ах, погожие денёчки летние, век бы под солнышком тёплым гулять, травами дышать, на небо любоваться! Не спеша шла Гореслава лесными тропинками с лукошком к Зелёной Горке, останавливаясь через шаг, чтобы наклониться, цветок лесной понюхать, былинку с земли поднять. Шла она босиком, чтобы всё тепло да ласку земли — матушки почувствовать, силой её напитаться. И как сердечко радовалась, когда взлетала у неё из-под ног бабочка — радуга, или же заводила песенку свою птичка певчая. А ягод в лесу видимо-невидимо! Земляника, сочная, червлёная, выглядывала из-под каждого листочка, к себе манила. Уж и полное лукошко набрала Наумовна, а ягода всё не пропадала. Присела девка на бугорок, огляделась вокруг: совсем рядом была Зелёная Горка. "Если бы всю ягоду эту лесную собрать да киселя и варенья из неё наварить, то на всё печище бы хватило", — подумала Гореслава и посмотрела на своё лукошко.

Вдруг затрещали веточки мелкие, раздались голоса девичьи с соседней полянки:

— Ой, не могу я ягоду эту есть больше, Любава, уж и во рту-то сладко.

— Ты бы лучше не в рот, а в лукошко ягоду клала.

— Я клала, а она сама в рот прыгает.

Рассмеялась Любава. Тут-то и увидела Наумовна Голубу: смешная была девчонка, вся в травинках лесных, а рот красный от земляники.

— Славно батюшка Леший вас одарил. Отблагодарили ли его за угощение?

— Отблагодарили, — ответствовала старшая Всеславовна. — А ты-то что тут делаешь, Гореслава?

— Сказала мне Заря, что вы по ягоду к Зелёной Горке пошли, вот и решила тоже лукошко Зиме Ярославовне принести.

— Быстро же ты управилась. А мы вот больше ягоды съели, чем в лукошко положили.

Вдоволь набрав и наевшись ягоды лесной, девушки пошли к Соловке. Вода в ней потеплела немного, но искупаться они не решились, лишь прошлись по мелководью и отмыли Голубу.

Бодрые, весёлые, довольные, с полными лукошками возвращались девки домой. У ворот натолкнулась Гореслава на Ермила. Кметь помялся немного, а потом протянул ей камешек чудесный на кожаном шнурочке.

— Это Громовое Яйцо жалует тебе князь за заботу.

Камешек большой был — с кулачок детский, и узор по нему голубоватыми кругами да прожилками от центра разбегался.

Велела поблагодарить Светозара Наумовна, хотела уйти, но видит: парень с ноги на ногу мнётся, не уходит.

— Чего тебе ещё, Ермил?

— Радость Твёрдовна велела передать, чтоб пришла ты на закате к Перунову дубу.

— И давно ж ты у ней на побегушках?

— Да поймала она за рукав, долго упрашивала. Почему ж просьбу девичью не уважить, — обиделся кметь, в сторону смотрел, а потом важно сказал: — Пойду я, в крепости у гридня дел много поважнее, чем с девками беседовать.

… Незадолго до заката сняла Гореслава одинцы и колечко дарёное — мало ли, что случится может — прикрепила к поясу конёк-оберег, Эриков подарок, вздохнула тяжко и пошла со двора. Знала она, зачем позвала её супротивница: за внимание княжеское пенять будет.

Перунов дуб рос на самой вершине Зелёной Горки, у крутого песчаного обрыва над Соловкой. Закат окрасил листву в червлёные краски, бликами играл на морщинистой коре. Дубу этому было больше ста зим, и ствол его на высоте двух саженей от земли разветвлялся на пять толстых ветвей, казалось, подпиравших небо.