Слуга праха
Шрифт:
«Так он мне и сказал, — кивнул Зурван. — Но тогда ты должен был отличаться необычайной злобой и жестокостью, жаждать вечной жизни и равенства с Божьими ангелами, иначе не выбрали бы тебя. Ты должен был стойко перенести процедуру своего ужасного умерщвления, а когда боль стала бы невыносимой, твоя душа отделилась бы от тела и наблюдала, как кипит в котле и обращается в прах плоть. Но только когда боль перешла бы все разумные пределы. Только тогда. Ненависть к Богу, сделавшему людей чересчур чувствительными, помогла бы тебе терпеливо смотреть на кипящее в котле золото и ожидать завершения обряда. После этого ты стал бы абсолютно свободным. Тебе предстояло осознать свою мощь, триумфальную победу над смертью и ненавидимым тобою Богом, создавшим людей смертными, ощутить страстное желание превратиться в малаха, стол же могущественного, как Яхве, жестокосердый к тем, кого лишил жизни Давид, Саул или Иисус Навин.
Ты должен был жаждать мести за подло обманутых Богом Адама и Еву. Скажи, тебе понятно, о чем я говорю?»
«Ты прав, со мной все проделали неумело. Я не помню, как находился в котле, в памяти остался только непреодолимый ужас, вызванный одним его видом. По-моему, я покинул собственное тело раньше, чем почувствовал боль. Я не смог бы ее вынести. Все творилось в суете и спешке. Вокруг меня были бестолковые, нерешительные люди, заботившиеся только о собственной корысти, — и все величие ушло из обряда. Я делал, что мне велели, но чувствовал, будто все происходящее нечисто… даже позорно, и это меня смущало».
«А что, в этом позорном обряде сперва было что-то величественное?»
«Да. Помню, я ощущал происходящее как великое жертвоприношение, воплощение некоего возвышенного замысла. Помню розовые лепестки и медленное, похожее на погружение в сон умирание. Помню тяжелейшее осознание неотвратимости, мысль, что никто не в силах что-либо изменить. Не знаю, почему я назвал это величественным. А что Кир сказал тебе обо мне?»
«Не слишком много. Однако, если верить табличке, тебя нельзя уничтожить. Даже если развеять твой прах, ты будешь свободно летать по миру, мстя всем живущим, — станешь чем-то вроде морового поветрия».
Меня охватило отчаяние — внезапное и непреодолимое, какое не мог испытывать дух, которым я был лишь несколько часов назад. Я не ощущал ничего подобного, пока витал в вышине и вглядывался в радостные лица тех, кто там обитал, пока видел сияние света. Мое горе в те минуты было сравнимо с горем ребенка, у которого отобрали тарелку с конфетами. Но теперь я познал отчаяние в полной мере.
«Я хочу умереть, — прошептал я. — Умереть по-настоящему, как было предначертано мне, пока эти бестолковые идиоты все не испортили. Пока не совершили страшный магический обряд. О злодеи! О боже!»
«Умереть? — переспросил Зурван. — И уподобиться безмозглым мертвецам? Скитаться вместе с ними? Превратиться в рычащего демона, пугающего остальных духов, в омерзительное существо, враждебное любому добру, несущее смерть и мучения?»
«Нет, просто покинуть мир, умереть на руках матери и упокоиться в лоне земли, стать частью света, оказаться на небесах, если они существуют, а если нет, то просто уйти и остаться в памяти тех, кому я сделал хоть какое-то добро, запомниться людям благородными делами, совершенными из любви к ним, и…»
«И что?»
Я намеревался сказать, что когда-то мечтал запомниться добрыми делами, совершенными во имя Бога, но теперь меня это не волнует, я просто хочу умереть и надеюсь, что Бог оставит меня в покое. Я встал и повернулся к нему.
«Кир сообщил тебе, кем я был при жизни? Рассказал, как познакомился со мной?»
«Нет. Ты можешь сам прочесть его письма, если пожелаешь. Он написал только, что твоя сила столь велика, что никому из магов, кроме меня, не совладать с нею, что он перед тобой в великом долгу и виновен в твоей смерти».
Зурван замолчал и в задумчивости подергал себя за бороду.
«Конечно же, властитель мира не может признаться, что боится могущественного духа и стремится отослать его подальше, но в письме чувствовался именно такой подтекст. Что-то вроде: „Я не в силах справиться с духом и не осмеливаюсь командовать им, но я обязан ему своим царством“».
«Не помню, чтобы он был мне обязан… Помню, как сам просил его отослать меня… Помню…»
«Что еще?»
«Что все меня бросили…»
«Что ж, эти глупцы не сумели создать демона. Они создали кого-то больше похожего на ангела».
«Могущественного ангела, — добавил я. — Ты произнес именно эти слова. Кир тоже. И Мардук…»
Имя Мардука заставило меня замолчать. Я не находил слов, чтобы продолжить.
«Мардук — это вавилонский бог?» — спросил Зурван.
«Не насмехайся над ним, — к собственному удивлению, попросил я. — Он страдает».
«Ты хочешь отомстить тем, кто сотворил это с тобой?»
«Я смирился. Никого из них уже нет в живых. Во всем виноват жрец, и он… Старая колдунья тоже. Память оставила меня… Я знал только, что Кир может помочь, что я вправе войти в его спальню и заставить выслушать меня. Нет, я не жажду мести. Одних лишь смутных воспоминаний недостаточно, чтобы мечтать о мщении после ухода из жизни. Нет, не о мести я думаю, а о… О смерти, о том, чтобы отдохнуть, навсегда уснув в душистом лоне земли… Чтобы увидеть свет и стать его частью, крошечной искоркой Божьего огня. Больше всего я желаю собственной смерти — и покоя, который она дарует».
«Ты мечтаешь об этом сейчас, — возразил он. — Но не тогда, когда странствовал по царству духов или добывал для меня свитки. И не тогда, когда впервые попал в мой сад и коснулся руками травы».
«Это потому, что ты хороший человек», — объяснил я.
«Нет, это потому, что ты сам хороший человек. Или был таковым. И добродетель по-прежнему царствует в твоей душе. Души, лишенные воспоминаний, опасны. А ты помнишь… Но помнишь только хорошее».
«Неправда. Я ведь говорил тебе, как ненавижу их…»
«Да, действительно. Но их больше нет, и они отступают, стремительно удаляются от тебя. Ты не можешь вспомнить ни имен, ни лиц… В тебе нет ненависти. Ты помнишь только добро. Прошлой ночью ты сказал, что нашел золото в своих карманах, но не уточнил, что сделал с ним. Так что же?»
«Я отдал его одной бедной семье, чтобы эти голодные люди купили себе пищу».
Я протянул руку, сорвал несколько травинок, пробивавшихся между мраморными плитами, и поднес нежные стебельки к глазам.
«Да, ты прав, я помню добро — точнее, осознаю его, вижу и чувствую…»